Книга Всё, во что мы верим, страница 76 – Екатерина Блынская

На сдвинутых лавках было неудобно спать, и Вершина больше думал: упади на библиотеку дрон или случайный снаряд залети в окно или дверь – спасут ли его эти широчайшие стены?

Ход к реке он подчистил. Тот был выложен не очень старым камнем, видимо, уже имелись такие случаи, когда им пришлось воспользоваться. Скорее всего, ход служил подпольщикам Великой Отечественной. И послужит сейчас.

Правда, за давностью лет выход у реки был завален на треть грязью и замулен, да и река начиналась прилично дальше. Высохла вдвое.

Однако Вершине ничто не помешало все-таки спрятать в зарослях лодку с веслом недалеко от Жабьего хутора.

Туда по протоке можно было бы добраться и дальше, к большой воде. Только по тому, что происходило, здесь началась настоящая хана.

Со связью тоже пока не решилось. Библиотека была в зоне работы РЭБ, работали только спутник и оптоволокно. Но до них надо было еще доползти.

Рано утром прибежала Гайка и заскулила, стаскивая с Вершины старое шерстяное одеяло. Увидев Гайку, Вершина обнял ее.

— Что ж ты, оторва, убежала от хозяйки? Где ты шарилась?

Вершина предположил, что могло случиться плохое. Взялся за гильзочку, спрятанную в кожаном брелоке адресника. Дрожащими руками выкрутил пыжик. На клочке бумаги было написано: «Fe» Но так как это, видимо, было старое послание, все уже расплылось. Где таскалась Гайка – неизвестно…

Вершина обнял Гайку и вытер внезапные слезы о ее загривок.

Что такое «Fe»?

Вершина думал до скрежета в мозгах, что бы это значило. Фе. Феррум?

Железо. Что такое это железо? Наверное, это подсказка?

Вершина вышел на крыльцо библиотеки. Справа раздавался гул. Там что-то творилось.

Всплыло в памяти Вершины его увлечение скандинавской литературой. Железный лес. Железное… Ясно.

Да, приходилось плакать. Особенно когда наступали сумерки и в небе, оставленном Меотидами, мигали спутники и другие летающие объекты рукотворного типа.

Ника плохо спала. Она сидела напротив разрушенного дома и смотрела на руины, она будто бы увидела свою жизнь в юности, когда еще далеки были эти дни, только началась первая Чечня, в голове у всех была солома и мякина, все мечтали о войне здесь, далеко от нее. Все героически идеализировали войну. И потом, когда ее увидели своими глазами, ужаснулись тому миражу, в котором находились в юные годы. Вот она пришла к ним сама. И если деревья нельзя было представить ломкими, словно карандаши в пенале первоклассника, то теперь они такими стали. Иссеченные лесополосы, засыпанные автоматными гильзами дворы, где топчутся не желающие уходить от родных развалин собаки и кошки с глазами, полными слез.

Носов пел в пустой хате народную песню про черного ворона, и его голос в неожиданной и относительной тишине ночи разносился еще страшнее. Ника думала о Рубакине, как он там, не закусился ли с хохлами?

И повезло ли ему с постояльцами, если они пришли? Или старик сидит в своем погребе и пережидает страшное время? Жив ли он?

О том, что Рубакин уже давно отдал богу душу, Ника не знала – и никто не знал. Голый в его сторону идти суеверно боялся, не видя его издали, сам во двор зайти не хотел. Предпочитал ничего не знать. Ранен? Голый бы почувствовал и прибежал спасать. Убит? Да, Рубакин приснился ему, махал рукой и шел по сходням на какой-то трансатлантический лайнер. И потом махал еще… Да… Наверное, убит. И Голый весь содрогался от этого. Ложась спать в своей хате на материну кровать, он подолгу считал артиллерийские прилеты на район и даже думать боялся, что останется жив после всего этого. Лучше не думать, а быть готовым ко всему, решил Голый.