Книга Записки времён последней тирании. Роман, страница 40 – Екатерина Блынская

В подъезде ему стало плохо, гречка подошла к горлу, и он хотел выплюнуть её незаметно, так, чтобы фурия – консьержка не заметила.

Поэтому не поздоровался в ответ.

Держал гречку.

В лифте уже дал волю чувствам. Ему никогда не было так плохо.

На улице ветер выворачивал жёлтые ветки пиний и они разъярённо благоухали, наполняя город ароматами прожаренного южного побережья.

Почему, почему бы не завести тут маленький закуток, где будет стоять Великая Мать и Великий Отец, а он, Платон, будет приносить им из театра, из ресторана на втором этаже мармелад сливовый, мёд в сотах и гематоген… Если он не ходит на кладбище, не молится, не поминает в церкви ни живых, ни мёртвых, пусть хоть тут, в доме будет уголок памяти.

— Ты где был? – спросила Цезия Третья. – Она стояла в конце коридора, в тёплых тапках, в виде зелёных собачек. Она просунула свои вальгусные стопы в головы собачек.

— Вива дома?

— У матери. Что ребёнку нужно смотреть на твою пьяную… харю?

— Пьяная харя это её отец и она от этого никуда не денется.

— Ты плохой отец…

Платон сел в коридоре на недавно постеленную плитку «Керамо Марацци», чёрную, с золотыми жилками, точь – в- точь такую же, как мраморный пол в Золотом Доме.

— Зачем ты сел на пол?

— Тебе только скалки в руке не хватает. И бигуди в голове. И ты будешь точно как в плохом сериале. Да! Как в « Сватах», там есть одна такая, мордатая, типаж называется «недотраханная бой – баба»

— Придурок. У меня для тебя новости из театра.

— Ну и? Что? Что Ленка опять мутит?

— Мутит. Она тебя поменяла.

— Да и что?

— На Диму Карпенко.

Платон медленно поднял голову на Цезию Третью.

— В постели?

— В спектакле! Придурок! Доляпал языком.

— Но он же…

— Он идеально подходит на роль тридцатилетнего Нерона.

— Но я же… я же… столько лет… я…

У Платона поплыли перед глазами зелёный тапки- собачки, кухня, хромированные ноги стульев, жилки и прожилки.

— Она от него рожать собралась! – донёсся из комнаты глухой голос Цезии Третьей с каким- то головокружительным раскатом: « жать.. лась…»

Платон вздрогнул.

— Она же старая.

— Ну и что? Пугачиха тоже старая, а Галкину родила. Ну, не она а там эта, ихняя суррогатка…

Цезия Третья повернула на кухню, где из маленького магнитофончика – мыльницы, правда, старенького, но вполне рабочего, вырывалась на волю песня Стаса Михайлова.

Платон ненавидел музыку. Она не давала ему думать. Но это была даже не музыка для него, а « песнь козлов» как он называл эстрадное пение.

— Выключи! – крикнул он, поднимаясь на четвереньки.

Значит, Цезия проучила его и вернулась.

Платон вошёл на кухню.

— Я тебе сказал, выключи.– повторил он.– Я поеду к Кузе… и если там этот…

— И что? Ты её муж, что ли?

Цезия Третья вскинула на него выпуклые глаза, обвешанные сверху и снизу приличными мешками. Сверху мешки давили на глаза, может, поэтому они так и выпучились.

— Снулая ты рыба.– сказал Платон с омерзением.

— А! А! Нормально! – крикнула Цезия Третья, выставив вперёд грудь в халате.– Только тебе с этой рыбой жить! Понял? И я, мать твоей дочери! Я! Мать! Понял? Ни одна сучка, с которыми ты регулярно мне изменяешь, не родила тебе ребёнка! Только я! Понял?

Платон сжал зубы.

— И что?

— А то! Если я захочу, я ей такое расскажу, что она сама тебе в морду плюнет! На тебя плюнет! Первой!