Книга Время ласточек, страница 128 – Екатерина Блынская

— А в курсе куда?

— На войну?

— Да что ж ты… Хай бог милует… Мамку твою депортировать… Гражданства нет, паспорт хохляцкий. Этот ваш Ярослав Адольфович… Геннадьевич… В детский дом.

— А Маринку?

— Маринку тоже в детский дом!

— Вы че, охренели?

В это время, затаскиваясь в дверь, широкобедрая начальница паспортного стола больно толкнула Глеба в спину.

— Э! Ты потише тут физдифи! Расфиздифелся, Горемыкин! А то поедешь в отделение и сядешь! Да я тебя бы давно вот этими руками вот посадила, если б не знала, что твои все без тебя по миру пойдут. – И, обратившись к полковнику, нежно добавила: – Мишке борща налей, совсем первого не ест…

Суриков улыбнулся в бородавки и снова посуровел.

— Рита, этому выдай справки, что он соколик.

— Да уж… давно ждем! – заколыхалась начальница, согнувшись в поисках чистой бумаги. – Горемыкин, иди… Максим Максимыч на машине как раз… Я тебе сейчас справку, и поезжай, на учет вставай! Быстро! А то совсем сопьешься тут у нас.

— Да мне нужен паспорт только, – сказал Глеб тихо и, подойдя к столу, бросил на него зеленое, как его жизнь, свидетельство.

— Ну вот! Без бумажки ты…

Суриков покраснел и разразился утробным сипением. Так он смеялся. Начальница тоже звонко и противно заржала:

— Ты своими хохляцкими бумажками задницу подотри. У вас гражданства нет.

Глеб сморгнул и почувствовал, как в голове начинает стучать кровь.

— Иди! – быстро шлепнув на лист бумаги печать, крикнула Маргарита Львовна. – Твоя мать тут сколько уже киснет?

— Семь лет.

— Ну, тоже хорошо. Значит, скоро вы все, мазницы, станете гражданами России. А ты еще новой родине и долг отдать успеешь. Вали давай!

— Стоп, куда вали! – перебил жену военком. – Иди вниз, жди меня. Я минут через пятнадцать выйду…

И Глеб, развернувшись, пошел по коридору.

— Ну и хорошо. Все так все.

Москва утопала в дождях, дожди превращались в стекло, и там, далеко, в другой жизни, Глеб постепенно переставал ходить к москвичам. Его как отрезало от них. Все больше времени он проводил на ферме, куда устроился на коровник. Лелька тоже внезапно потеряла его. Не за горами была армия.

Нужно было как-то пережить зиму и окончательно поставить все точки. Мать по-прежнему звонила Ленусе раз в неделю, но ничего не говорила о Глебе. Перестала звонить и Маринка.

Прошло три недели, как уехала Лиза. Белые мухи налетали и, уносимые ветром, ложились, медленно тая на еще не остывшей земле. Лес стал красен и желт от опавшей хвои. Денежками рассыпались по холмам осенние грибы – фиолетовые рядовки, пляшки поганок, широкие шляпы свинухов, зонтики с крапинами, зонтики с лохмами, серые уроды-чесночники и накрытые грустными шляпами бахромчатые грузди.

Нина Васильевна делала запасы от нечего делать, прогуливаясь с Бимом по одним и тем же бархатным холмам.

Иногда она встречала в лесу Глеба, кивала и, деловито тыкая палкой в мох, проходила дальше, перекинувшись с ним короткими фразами. Глеб обычно, закутавшись в плащ, сидел под тройкой сосен и курил. В этом месте они часто сидели с Лизой еще каких-то два-три месяца назад. Сидели молча, смотрели друг на друга, глаза в глаза, и не было тогда вокруг больше ничего и никого, кроме них.

Со слов Нины Васильевны, часто звонящей в Москву, Лиза училась в академии и учеба ей нравилась. Глеб тоже ходил с ней, слушал… Сначала они с Ниной Васильевной ходили звонить к почтарьке вместе, но Нине Васильевне не нравилось, что Глеб всегда хочет отобрать у нее трубку, да и почтарька Любочка сушила уши, а потом разносила по селу новости.