Книга Время ласточек, страница 126 – Екатерина Блынская

Рева и Пепел покорно ждали его у почты.

Глеб чувствовал в ногах звездочки и уколы, они как будто хотели обмякнуть. Он с усилием поднялся в седло, и верная Рева повезла его домой шагом.

Проехав часть леса, Глеб заметил, что стемнело и Рева начинает шарахаться, а Пепел жмется к ее ногам.

Однако, забыв о том, что не ел и не пил с утра, что темно и холодно, Глеб доехал до дома на автомате, зашел в ворота и, заперев лошадей, ушел в лес. Домочадцы уже спали.

Он дошел по темноте до карьера, сел на выгнутый сосновый корень и достал из ножен Тёму.

— Я не способен даже умереть, когда хочу, – сказал Глеб Тёме, уперев острие в левую ладонь.

На ладони потеплело. В темноте на ней показалось черное растущее пятно. Некоторое время Глеб смотрел, как ладонь наполняется горячей кровью, как кровь капает на белый песок под ноги и капли тяжелеют на глазах, становясь крупнее.

Сегодня Лиза ответила на все его вопросы, даже ничего не спросив. Она так умеет. И, наверное, права, что делает именно так. Защититься иначе невозможно, а мертвое должно уйти к мертвым. Эта любовь умрет. Она уже едва дышит. Как и он сам.

Ветер налетел на сосны и зашумел, жутко и по-человечьи застонало дерево где-то в глубине леса.

Глеб сидел в темной кинобудке клуба вместе с мелкими, слушая байки про школу, когда Мешковы побили Чубайса – в шутку, но тот заревел и побежал к речке. Глеб пошел за ним, нашел его у берега и, посадив на закорки, донес до дома.

Чубайсова хата была в начале улицы. Мать его курила на крыльце, ждала.

— Ты больше к речке не бегай, а то водяной утянет, – сказал Глеб, отвесив Чубайсу подзатыльник.

Тот, подтерев свой тонкий, девичий носик, шмыгнул и обнял Глеба.

— Не пойду. Я лусарок боюсь.

Глеб плелся до Боровки и улыбался.

— Лусарок… кто ж их не боится?

Шел моросящий дождь и провожал его в родной лесной закут, где теплились окна всего-то четырех домиков, прилепившихся к окраине бора, опушенной акациями.

На кордоне играла музыка. Там у лесника пьянствовал директор местного завода с антоновскими девками, их визг был хорошо слышен через тишину вечера. Наверное, банились.

Навстречу проехал Колдун на гремячем велосипеде. Увидав Глеба, он остановился.

— О, кого я вижу! – шепеляво сказал Колдун. – Шого ты лажаешь по ночи, там Маринка твоя ревет у колонки.

— Побилась, мабуть, с Адолем.

— Увез бы ты ее.

— Да як? В карман не сунешь.

— Ну, попроси мамку, нехай вам паспорты сделает. Вот у тебя есть паспорт?

— На кой ляд он мне присрался?

— Да ты же тут… А… – махнул рукой Колдун и блеснул чересполосицей золотых зубов. – Ты бы уехал.

И, со скрипом усевшись на седло, лениво поехал к дому.

Маринка действительно ревела у колонки.

— Шо? – спросил Глеб, и Маринка помахала перед ним покрасневшей кистью руки, которую она отмачивала в ледяной воде колонки.

— А вот! Я сматюкалась на Лельку, дак он кинулся, мудак! Схватил меня за руку, як вывернет! И вот – гипс нужен!

— Заколебался я уже вас растаскивать, честно сказать, хорэ уже драться. А то вот я уеду, как ты останешься?

— Убегу! – И Маринка хрипло зарыдала. – К бабке пешком уйду.

— Нужна ты ей. Косячница. Что он там?

— Ушел…

— А мать шо робит?

— Спит!

Глеб поглядел сломанный палец Маринки, дернул его со всей дури и сказал на крик сестры: