Книга Время ласточек, страница 123 – Екатерина Блынская

— Если я еще эту тюфту читать начну, я совсем с глузду съеду*, – отвечал Глеб.

— Ну ладно тебе балакать, говори уже как русский. А то подумают, что мы с тобой из какой-то глубинки.

— Да мне они до дупы!* – поводя папиросой над Сомерсетом Моэмом, говорил Глеб. – Нехай вони идуть лесом!

Да, книжки его теперь мало занимали, все осталось в прошлом, еще в школьных годах, он бы никогда не стал читать, если бы мать не попросила. А у нее сильно упало зрение.

И вот как-то он читал ей «Под сенью девушек в цвету» Пруста, выхватывая в приглушенном свете буквы с желтой, вытертой страницы, и мать сказала:

— А ты знал, что у Лизаветы отец швед?

Глеб замер над книгой и, пожав плечами, вздохнул:

— Тем хуже для меня… Где шведы – и где мы с тобой… А почему не Григорьич?

— Да вот… приехал доктор этот наш, который в Москве учился… Этот… ну…

— Ляпин?

— Ляпин. Он, оказывается, там, в Москве, работал рядом с Лизкиной мамой, в женской консультации… Мир тесен. И рассказал, что она связалась с иностранцем. Правда, почти сразу их разлучил КГБ. Она ему что-то на машинке печатала. А он дипломат… Было такое в советское время. Дипломата выдворили, а ее уволили с работы… И скандал был громкий. Вот тогда, сказал Ляпин, она родила Лизку. Можно сказать, сделала глупость.

— Знаю я Ляпина. Надо ему поехать рыло начистить, шоб не трепался.

— Это он Лизку как-то видел… Говорит, она на отца похожа.

Глеб долго смотрел в книгу, стараясь, чтобы текст сбежался опять в ровные ряды.

— Ты читай. Читай! Подумать только… швед! Поди, рыжий был. Вот и Лизка рыжая. В отца пошла.

— Можно я больше не буду читать? Башка болит.

Аделина Ивановна цепко взглянула на Глеба.

— Ну куда нам, серым-попелюжным, до нее?

— Никуда.

— Надеешься?

Глеб бросил книгу на стул.

— Если бы… Но мне нельзя даже надеяться. Вот, только читать твою эту муть голубую.

Аделина Ивановна горестно улыбнулась.

— Мой дед дворянином был… Евгений Радовский… Почетным гражданином города Одессы… Дом его был на восемнадцать окон… А ты читать не хочешь… Я видела его фотографию в детстве. Отец прятал ее, но я нашла… Ты так на него похож, так похож… Расстреляли его в тридцать седьмом. Он занимался геодезией и преподавал в училище, но прилепили ему шпионаж.

— Чем я на него могу быть похож? – спросил Глеб, и голос его задрожал.

— Такой же упрямый. Он ведь, когда его расстреливали… песню пел… «Однажды морем я плыла…»

— Ну… славно… Жаль, что не дожил. Мог бы дожить до меня. Прикинь… Мог бы меня на руки взять. Благословил бы меня горе мыкать…

— Радовский – все же лучше фамилия, чем Горемыкин… – заплакала Аделина Ивановна. – Женился бы. Забудь ее.

Глеб презрительно взглянул на мать.

— А ты бы забыла, если б тебе вот такой гвоздь сюда вбили?

— Что, думаешь, кто-то без гвоздя живет? У каждого есть такой вот гвоздь. Потому мы и живы. Кто назло ему, кто вопреки.

— Это для книжек хорошо. А для человека… Невозможно.

Аделина улыбнулась, отчего Глебу стало даже страшно.

— Иди. Я спать буду. А ты подумай, тебе в армию весной. Может, там повзрослеешь.

Так много Глеб сказал бы матери на это! Но он молча ушел к себе думать.

Однако пришедшие среди ночи Маринка с Яськой долго думать не дали. Они ввалились в веранду и стали шариться по пустым кастрюлям, пока не нашли картошку и не принялись есть ее прямо из кастрюли.