Книга Время ласточек, страница 120 – Екатерина Блынская

Глеб вышел у своего дома. Лиза рванула за ним.

— Куда! А матери помогать! – остановил ее Григорьич.

Лиза ударила дверью машины.

— Сейчас, – крикнула она.

Сложив руки на груди, она испепеляла Глеба взглядом. Чуть наклонив голову и сжав губы, она была похожа на взрослую.

— Что ты смотришь на меня, как паровоз на Анну Каренину? – спросил Глеб, улыбаясь.

— Не рано ли ты начал мне мстить?

— Рано? За что мне тебе мстить?

— За что всегда найдется, – сказала Лиза и быстрым шагом направилась домой.

Перед дорогой в основном больше суетилась Нина Васильевна. Она пекла пирожки. Лиза и Глеб сидели на веранде друг напротив друга и молчали. Своим молчанием они растили свою вину и уже жили там, в грядущем. В «завтра», где пришлось бы оказаться, если бы они проснулись живыми, было страшно. Но оказаться там вместе они не могли. А врозь не получалось дышать.

Конечно, жить они будут и как-то выберутся. Все пройдет и порастет быльем. И тройной перекресток противопожарных полос, и стонущее дерево, и хвоя, и охапки желтых цветов, и мотыльки в банке, и даже зеленая лужа в лесу, как свидетели, останутся. И когда-нибудь потом эти свидетели тоже исчезнут. Как исчезнут Глеб и Лиза.

— Родненькая моя, я никуда тебя не отпущу, – сказал Глеб, беря Лизу за безвольную руку, как тряпичную куклу.

И от этих слов у Лизы комок вставал в горле.

Теперь и она понимала, что можно, конечно, быть счастливой и беззаботной. Да, шутить и веселиться, не думать о завтрашнем дне, но неминуемый конец близок. И вот он слишком близок. Слезы снова полились из глаз Лизы.

— Ну не плачь, не рви мне сердце. Я же не могу плакать, – сказал Глеб. – Я же мужчина.

Лиза упала к нему на плечо. Он обнял ее за шею. Родители шоркались туда-сюда мимо веранды. Занавески колыхались. На улице из окон машины журчала музыка, и Лизе хотелось скорее прекратить это прощание.

— Ты только ничего не делай, если вдруг что… – сказала она Глебу.

— А что? Ты о чем? – спросил он, отодвигаясь.

— Я о том, что… может быть, нескоро приеду.

Глеб опустил голову.

— Нескоро? Или… вообще не приедешь? Бросишь меня?

Лиза закрыла глаза рукой.

— Я люблю тебя. И даже больше… Я не знаю, как это называется… Как будто мы плаваем с тобой на глубине, где темно и страшно. А надо всплыть, чтобы взять воздуху. А там, на дне, я вижу большую ракушку. И в ней большую жемчужину. Просто огромную. Но у меня нет воздуха, хоть и вот она, прямо дотянуться и ухватить. Ракушка открыта, жемчужина мне видна. Я или схвачу ее, или сдохну. И вот я решаю, что если всплыву, поднимусь и вдохну, то, ясен пень, вернусь за ней. И я поднимаюсь. Я быстро поднимаюсь. И у меня кровь из ушей, голову ломает, и я вдыхаю воздух, но он такой уже мне ненужный, потому что я увидела то, чего хотела, но его у меня нет. Но… Со своими разорванными перепонками, со сжатыми легкими, задыхаясь от кислорода, я не спущусь уже туда. Я не могу спуститься. Я не могу! А она остается там… Я знаю, что она там. Что придет какой-нибудь человек… в экипировке… даже не зная вообще, что я из-за нее чуть не умерла…

— Харош уже! – сказал Глеб и тряхнул Лизу за плечи.

Лиза снова заплакала, понимая, что ее тихий плач скоро перерастет в истерику, а истерика – в полное отупение. А ей надо быть такой, как обычно.