Книга Анчутка, страница 36 – Алексей Малых

Сон не шёл, в голове гудело от мыслей и воспоминаний. Томило так, что в пору было выть волком, да ещё слободские никак не хотели угомониться.

Откинув от себя подушку, под которой прятался от шума, не дождавшись рассвета, ещё до третьих петухов, Извор выскочил во двор. Он бросился к колодцу, желая окатить себя ледяной водой дабы охладить внутренний жар, вызванный борьбой самим с собой — негодование, отчаяние и удручёность рвали его на части.

Оторопевшая Сорока, ничего не понимая, хлопала глазами глядя на несущегося на неё Извора, выронила полную воды бадейку и замерла так и держа руки перед собой, и втянув голову в плечи, стоя в расходящемся круге воды вокруг неё.

— Опять ты? — рявкнул на девицу, подхватив бадейку с землицы и зашвырнув ту в глубь колодца.

Остервенело прокрутил колодезный ворот, наматывая на него длинную цепь. Вытащил бадейку одним рывком и подцепил её за ручку. Желая охладиться немедля, намеревался уже опрокинуть ту на себя, взявшись за деревянные бока своими широкими ладонями, но завис над ней, глядя в отражение на рябистой поверхности. Мысленно вернувшись к вчерашнему купанию, передумал и покосился на Сороку, попятившуюся от него. Та замерла, встретившись взглядом с его надменным и судорожно сглотнув, перевела свой подозрительный на бадейку. Извор всей своей массой понудился в сторону девицы, а та резко прикрылась руками и вся съёжилась, верно ожидая в месть за вчерашнее быть окаченной ледяной водой, но постояв так с долю времени, так и ничего не дождавшись, выглянула сквозь щёлочку растопыренных пальцев.

— Чего зыришь? — Извор толкнул ей в грудь бадейку, что Сорока крякнула, еле успев подхватить её, и со свистом втянула в себя воздух— мало того что ладони болели, так ещё и вода, перекинувшись через край, омочила её грудь и стекла на живот.

— Храбра буди — дело у меня к нему, — не обращая на то внимания, гаркнул Извор. — Чего медлишь?

— Нет его, — затрясла подбородком более от боли, чем от обиды, подставив под дно бадейки колено, чтоб облегчить её тяжесть. — И с чего взял, что должна знать где этот робичич (сын раба)?!

— Ты ж ночь с ним кумовалась?! Скажешь не было, волочайка!

— Он мёду с узваром принёс, раны обработать, и ушёл. А ещё раз волочайкой кликнешь — горло перегрызу!

— Ой ли?

Извор приподнял бровь и, ехидно скривившись лицом, сделал шаг к Сороке возвысившиь горой над ней. Только та не растерялась — бадейку поудобнее перехватила, на того целясь.

— Коли девки твои дворовые, боярин, такие хрупкие, что каждую на раз заломать можешь, о других не пристало бы такое думать, — прошипела будто дикая кошка.

Стоит в дымке предрассветной, лишь только начавшей теснить ночную тусклость, вся ощерившаяся, волосы колтунами висят, в соломе, порты на коленях разодраны, рубаха вся грязная да в мёде перемазана, глаза блестят, ртом перекошенным фыкает — от себя раннюю пчелу, прилетевшую на разнотравную сладость, отгоняет — в миг смешно Извору стало, губы слегка в улыбке изогнул да тут же и вернул на место, когда из под оттопыренного ворота на ключице рубец заметил. На сердце тяжело стало — верно много горя хлебнуть ей пришлось, а от себя — тошно.

— Не трону тебя, — отвёл взгляд в сторону, не желая смущать, хотя вчера любовался на неё всю мокрую. И действительно — чего взъелся, хоть и бродница, а от смерти спасла его дважды, собой рискуя. Да и не видел он ничего — возле сеновала Зима-травница, наместника что лечит, уши грела — её Храбр спугнул.