Книга Анчутка, страница 148 – Алексей Малых

В перелеске от двух верховых затаились. Несут галопом, стелятся, опираясь на передние и задние ноги. На повороте, ход не сбавляя, один заскользил, передние ноги в одну сторону, задние — в другую. Всадника своего потерял, благо тот под копыта ему не попал, да и сам кубарем не полетел, а мягко в стожок вошёл. К хозяину затрусил, тот на него орёт так, что Сорока сразу смекнула кто это.

Другой своего коня к Извору правит — то Храбр — сравнявшись, о чём-то перемолвился.

А Сороку зло берёт. Ах вот он как значит?! Опять вместе с Извором её ищет!

— В порядке я, — отвечает Извор, а сам плечом ведёт от того, что на бок приземлился.

Да в животе аж свело — вонь несусветная. Луг не простым оказался, видно коров пасли здесь, что ни шаг то лепёшка. Вот Извор, когда с коня слетел, пока кувыркался весь помёт, наисвежайший, мягонький, и собрал. Храбра самого чуть наизнанку не вывернуло. Серого за повод назад отступить понудил.

— Я один до землянки тогда метнусь.

— А я на капище ещё раз гляну, там может заночевать решила, — Извор побратима своего успокаивает, видя как у того от переживаний губы в тонкую полосу сжались. — Да если не обрящешь, в детинец воротись, завтра как рассветёт искать сызнова станем — уже не видно ничего. Дивия (богиня луны) не благосклонна к мужам, даже не вышла подсобить, покровительствуя этой девице, — последние слова Извор уже только себе сказал — Серый со своим всадником нёсся во весь опор, скрывшись в темноте.

Извор жижу с себя стряхивает, а она к рукам липнет, коня под узду взял, да пешим пошёл, на обе ноги прихрамывает. Решил что до капища не дойдёт, разворот принял, да к Курску зашагал, но не скоро он так до города доковылял. На подступах на берегу постоял, желая омыться, да уж застращался ночью в воду лезть — мавки (русалки) к осени проказничать начинают, до смерти защекотать могут. Думал на отчий двор идти, там бы слова никто не сказал, появись он в таком виде, но гордость возымела, к детинцу двинулся. А там вольно прошёл — ворота отворены, светочи горят, вратники поодаль в кучку сбились — обсуждают что-то. Извор издали обозначился. А вот возле наместничьего двора ор стоит. То Олег Любомирович лютует. Благо Мирослав у отца меч отнял, чтоб ненароком тот, весь день брагу пивши, зачастивши с сим пагубным пристрастием после побега Зимы о забытом деле вспомнив, кого не порубил невзначай, но тот всё одно за плеть схватился.

— Где он? — орёт. — Я с него шкуру спущу! — это он конюшего ищет.

А Федька сидит на сеновале, с головой в сено зарылся, трясётся, пока Олег Любомирович по двору носится, матюгами всех кроет: и Лютого, и Сороку, и Федьку. Сына только не приплетает — слухи лишние ни к чему.

— Батя! Я во всём виноват! — Мирослав гнев того осаживает, а Олег слушать ничего не хочет — так разошёлся, ничем не пронять. Что и говорить, любил Олег Лютого шибко. А вторая потеря ему как нож по сердцу.

— Едут, — кто-то из кметей сообщил о приближении к детинцу погонщиков (погоня).

— Эй, Федька, слышишь? — гаркнул наместник во все стороны разом. — Молись всем богам, которых знаешь, ежели без него идут, я тебя сам оседлаю, да пущу тебя до самого Переяславля на карачках вместо Лютого!!!

Сам за ворота вышел.

— Ну?! — с нетерпеливостью тех опрашивает.