Книга Там, где поют соловьи, страница 127 – Елена Чумакова

— Когда мы с детьми уезжали в эвакуацию, Светлана в положении была. Что с тем ребенком, знаете?

— Про это ничего не знаю, она не рассказывала. Это еще до моего возвращения было. Но я других детей здесь не видел. После смерти Светы никого из семьи здесь не осталось. Полгода назад в их комнату новых жильцов вселили, из эвакуации вернувшихся. Теперь вот и вы приехали. Оживает потихоньку город. Водопровод заработал. В блокаду Света воду от Гренадерского моста в ведре приносила. Вскипятим в самой большой кастрюле и греемся возле нее. И сейчас так-то греюсь, но за водой уж ходить не приходится… Отопление пока только в центре города наладили, а здесь лопнувшие трубы заменить нечем. Зато карточки теперь выдают не только на хлеб, но и на жиры, сахар, крупы, чай, даже мясопродукты. Магазины открылись, столовые заработали, трамваи ходят. Это же жизнь! А давайте я вам чай сделаю? У меня есть заварка, и даже сахар найдется.

— А у меня хлеб с дороги остался, домашний, из русской печки. Давайте почаевничаем за знакомство.

Пока Филипп Егорович ходил за чайником, Стелла нашла в буфете салфетку, застелила угол стола, разделила пополам краюшку хлеба. Вспомнилось, как впервые вошла в эту комнату, и Василий Львович вот так же угощал ее ужином. Казалось, совсем недавно был тот вечер, а уж сколько лет утекло.

Стелла заметила, что Филипп Егорович не кусает хлеб, а отщипывает маленькие кусочки, аккуратно кладет их в рот и, смакуя, на секунду прикрывает глаза. Заметив ее удивленный взгляд, слегка смутился:

— Извините, блокадная привычка. Каждый день, отстояв очередь, получали по сто двадцать пять граммов хлеба на человека, и надо было как-то растянуть их до следующего дня. Да и хлеб был… одно название, пополам с опилками, этому не чета. В последние дни Светочка уже не могла вставать, и я ходил отоваривать талоны на себя и на нее. Как-то несу хлеб домой, ее кусок за пазуху спрятал, а свой в руке держу, и время от времени сосу краешек. Чувствую, кто-то идет за мной. Фигура закутана в шаль, кто – не понять. С костылем по снегу не больно убежишь. Прибавил ходу, как мог, а она догоняет, я в подворотню, и фигура за мной. В подъезде напала, молча рвет кусок из руки, а глаза отчаянные, безумные! А у меня вторая-то рука костылем занята. На лестнице скользко. Канализация в городе не работала, сначала помои на двор выносили, а потом просто в парадном выплескивали. Зимой все это замерзало, подняться по ступенькам и здоровому было непросто. Не удержались, упали оба, скатились по ступенькам. Я высвободился, схватил свой кусок хлеба, костыль, карабкаюсь наверх. А она руки тянет… а встать не может. Принес Светочке хлеб, да опоздал, она уже холодная. Утром – делать нечего, надеяться не на кого – завернул ее в простыню, веревкой обвязал и поволок во двор, чтобы, значит, санбригада подобрала ее там. А вчерашняя фигура так и лежит на ступеньках, окоченела уже. Тут я ее рассмотрел, женщина оказалась. Видать, хлебные карточки украли, а это все, смертный приговор. Я Светочку во двор вытащил, потом женщину эту тоже завернул, обвязал веревкой и выволок из подъезда, рядышком их положил. И сам чуть с ними не лег. Хлеб тот ел, слезами запивал. Взгляд женщины до сих пор снится. Вот она, цена хлебушка блокадного. Вы счастливая, что вас с детьми эвакуировали.