Книга Там, где поют соловьи, страница 126 – Елена Чумакова

В дверь интеллигентно постучали. Опираясь на костыль, вошел только что встреченный в коридоре мужчина.

— Я извиняюсь. Вы, видимо, хозяйка этой комнаты? Вас Стеллой зовут?

— Да. Откуда вы знаете мое имя?

— Так Светочка рассказывала. Я Филипп Егорович, ваш новый сосед. Моя дверь напротив вашей. Я извиняюсь за свой вид, – он смущенно оглядел себя, – с гардеробом у меня нынче небогато.

— А где сама Светлана? Где вся их семья?

— Ну да, вы же не знаете… Их больше нет. Никого. Умерли, кто от голода, кто на фронте. Капитолина – в марте сорок третьего, как похоронку на старшую дочь Татьяну получила, Светочка – в декабре. Чуть больше месяца не дожила до снятия блокады. А на мужа ее похоронка пришла еще осенью сорок первого.

Стелла опустилась на край кровати, потрясенно молчала, зажав рот рукой.

— Впрочем, дочка ее, Наташа, должно быть, жива, ее эвакуировали с детским домом… Вы позволите присесть? Мне трудно долго стоять.

— Да, конечно, – спохватилась Стелла, – только куда?

В комнате не было ни одного стула. Гость с трудом примостился на выступе стеллажа.

— Я сам был в ополчении с первых дней войны, получил ранение в сорок первом. Демобилизовали. Вернулся после госпиталя, а от дома одни руины остались. Наш дом рядом… был. И жена, и ее мама, и наша дочка – все погибли по время той бомбежки. Дочку тоже Наташенькой звали. И возраст такой же, как у Светиной девочки.

Гость замолчал, отвернулся. Стелла разглядывала соседа. Худой до прозрачности. Сколько ему лет? Тридцать? Сорок? Все пятьдесят? Седина на висках сейчас вовсе не показатель возраста, видела она поседевших парней в госпиталях.

— Вернулся я, значит, в никуда. Поселили в вашей квартире в освободившейся комнате.

— Там до вас оперный певец жил, – подала голос Стелла.

— Я его знал. Я ведь тоже музыкант, флейтист. Пришел после консерватории в филармонию работать, а Венгеров уж мэтром был. Его все знали. Вот не думал, что придется в его комнате жить, его вещи донашивать. Моего-то ничего не осталось, а новое где сейчас купишь?

— Да, – эхом отозвалась Стелла, – сейчас трудно что-то новое купить. А что случилось с моей библиотекой? Куда делись все книги?

— Вы уж нас простите. Во время бомбежки у вас стекла вылетели, не заклеены были. Ни новых стекол, ни стекольщика не найти, а холодом из комнаты тянет. Вот мы со Светой заткнули раму, как смогли. А тут книги. Это ж просто спасение! Голод, знаете ли, притупляет такие понятия, как этично, неэтично. Когда желудок сводит судорогой, и все мысли только о еде, и на чужое позаришься. Что смогли – выменяли на продукты. Что выменять не получилось, сожгли в буржуйке. Батареи холодные, дров не достать, на улице мороз. Мы уже все в одну комнату переселились, поближе к печке, чтобы не замерзнуть во сне. А топить-то чем? Книгами и топили… А кожаные переплеты съели… Что вы на меня так смотрите? Да, съели. Отдирали кожу от картона, резали на ленточки и варили. И клей с корешков книг соскребали и ели. Иллюзия еды.

— Где их похоронили? – помолчав, спросила Стелла. – Тетю Капу, Свету…

— Капитолину мы со Светланой вместе кое-как вытащили на улицу, попытались на санках отвезти на кладбище, но снег местами уже сошел, не смогли. Санотряд забрал. На Пискаревку, должно быть, отвезли. Всех туда отвозили. Где-то в братской могиле лежит. А Светочку я смог только во двор вынести. Совсем обессилил. Она там долго лежала. Потом подобрали.