Онлайн книга «Милинери»
|
— Фу, это всего лишь ночной кошмар! — успокаивала себя Соня. Она вспомнила, как в детстве учила ее поступать в таких случаях горничная Агаша. Вышла на кухню, налила в стакан воды, бросила в нее щепотку соли и шепнула: «Как эта соль растаяла, так и сон мой пусть растает, вреда не нанесет. Куда ночь, туда и сон», — и выплеснула воду за окно. Прохладный ночной воздух освежил, страх отступил. Был тот предрассветный час, когда даже такой огромный, суетный город, как Париж, затихал. Уже закрыты ночные заведения, все гуляки разбрелись по домам. Еще немного, и потянутся первые зевающие прохожие. Но пока на улицах нет ни машин, ни людей. Софья вернулась в свою постель, попыталась заснуть. Сна не было. Росла тревога, а вместе с ней уверенность, что кто-то из близких попал в большую беду. Но кто? Сын? Подруга? Родственники в далекой России? Или это предупреждение ей самой? Она встала с постели, опустилась на колени перед маленькой иконой в изголовье и стала молиться. Ежась от ночной прохлады, Маргарита стояла на освещенном прожекторами плацу Вестерборка в шеренге таких же, как она, пленных. Женщины толкались, стараясь занять место подальше от первого ряда, не попадаться лишний раз на глаза охранникам. Наконец, после окрика коменданта, все смолкли, замерли. Началась перекличка. Раз в неделю, перед рассветом, заключенных Вестерборка сгоняли на плац. После переклички комендант зачитывал номера. Все напряженно вслушивались. Попав в лагерь, люди теряли имена, фамилии, теперь у них был только номер. Те, кого называл офицер, выходили из шеренги и строились в отдельную колонну. У ворот лагеря их ждал грузовик с закрытым кузовом. Женщины знали, что те, кто попал в эту колонну, обречены, их увозят в Германию в лагеря смерти, знали также, что рано или поздно каждая попадет в эту колонну, и молились про себя: «Господи, только не сегодня! Только бы не назвали!». После окончания переклички оставшиеся в шеренге облегченно вздыхали, можно было вернуться в свой барак, еще неделю жить ставшей привычной жизнью. Вестерборк был пересыльным лагерем, и порядки в нем были менее строгие, чем в концентрационных лагерях в Германии, Польше. Отсюда даже можно было выскользнуть, если на воле находился кто-то, способный заплатить выкуп коменданту. За Маргариту платить деньги было некому. В лагере она почти ни с кем не общалась, замкнулась в себе, снова и снова перебирала в памяти всю свою жизнь, думала о том, кто теперь хозяйничает в ее доме, что стало с фермой. Может быть, Патрика все же отпустили? Ведь он ни в чем не виноват, ничего не сделал против новых властей! А она сама в чем виновата? В том, что родилась еврейкой? Но разве кто-нибудь может выбрать себе национальность? Вспомнилось, как в детстве перед пасхой бежали с матушкой из Николаева, спасаясь от еврейских погромов, как страшно ей было от криков пьяных рабочих: «Бей жидов!». Почему? За что? Чем они не такие, как все остальные? Ухо уловило знакомый набор цифр, и тут же Маргарита ощутила легкий толчок в спину, сделала шаг вперед. Еще не веря, в растерянности оглянулась. «Schnell, schnell!»[35] — прикрикнул один из охранников, указав дулом автомата на кучку женщин на другой стороне плаца. В голове вспыхнула мысль, что ее единственная ценность — фотография, на которой запечатлены они с Патриком, Соней и крестником, — осталась в бараке, под тюфяком. Как она могла ее оставить? Надеялась, что вернется на свои нары… |