Книга Волчья ягода, страница 79 – Элеонора Гильм

— Выйдите все, – тихо сказал Степан, и Лукаша с Голубой скорыми стрижами вылетели из-за стола, и Нюту увели подальше от обеденной горницы.

Строганов резко отодвинул лавку, и она испуганно заскрипела. Стук его каблуков напоминал удары молота. Он приближался к Аксинье, а она, недавно такая смелая, сидела, словно провинилась в чем-то, с опущенной головой.

— Глупая баба, ты что делаешь-то? – Голос, мягкий, словно пшеничный мякиш, затек в ее ухо. Строганов стоял прямо над ней.

Аксинья глубоко вдохнула. Не проявила ласку, надерзила – теперь расхлебывай, что заварила. Она встала из-за стола, чуть пошатнулась, и шуя^[80] Строганова поддержала ее, коснулась на мгновение плеча и тут же отдернулась.

Она встала напротив Хозяина, словно противник на кулачном бою. Слишком крупный, слишком высокий враг, много у него власти.

У Аксиньи свои секреты: разглядела она в зеркале, что шафранный летник оттенял золотистый цвет ее лица, а зарумянившиеся от гнева щеки придавали лицу прелести. Забыл Строганов, как гладил ее тело, укрытое сейчас слоями одежи? Все забыл?

— Ты скажи, Степан, сын Максимов, зачем тебе дочь моя? – тихо спросила, точно ветер прошелестел.

— Моя дочь, дитя отцу принадлежит. Не знала? – Он улыбнулся широко, словно говорили они о чем-то приятном, любезничали, как много лет назад…

— Твой уд^[81] ни при чем здесь. Сусанна зачата от мужа моего Григория.

— Вот оно, значит, как, – Строганов развернулся на каблуках и пошел прочь от Аксиньи, подошел к красному углу, поглядел на Спасителя, словно спрашивал у него совета. Христос милостиво улыбался нахалу.

— Подойди сюда, баба.

Аксинья повиновалась, ноги ее казались железными чушками, отказывались идти навстречу мучителю.

— Клянись перед иконами, что Нюта не моя дочь. Жизнью ее клянись, ведьма.

— Не буду.

— Аксинья… ты когда врешь, нижнюю губу зубами прикусываешь, вот так, – он показал, и темно-красная, влажная его нижняя губа качнулась перед ее глазами спелой брусникой.

— Много ты знаешь… – Все слова она потеряла, рассыпала в соломе.

— Ты со мной не спорь, баба, место свое помни. Голуба давно выспросил все в деревне. Долго не рожала ты от мужа своего, детей скидывала, – он громко зевнул, показав крепкие желтоватые зубы. – А после нашего с тобой… дела понесла.

— Ишь ты какой мастер, в бабьих тайнах разбираться. Лучше повитухи любой, – Аксинья хамила от безнадежности.

— И дочка с глазами синими, один в один мои.

От слов его Аксинью обдало жаркой волной: и про мужа все вызнали, и про детей умерших. Словно раздетой по деревне провели, в исподнем ее копались. Стыд-то какой! И Голуба, стерва, ни слова ведь не сказал ей!

— Слушай меня, Аксинья, я… – Он громко зевнул, заморгал глазами. – В сон тянет меня, к вечеру дело. – Дочь я забирать у тебя не буду, но ты гадостей мне говорить не должна, препятствий не чинить и… Да что ж такое? Слабость в ногах. Ты отрави…? – Он с подозрением посмотрел на Аксинью. Язык не слушался Хозяина.

— Устали, видно, Степан Максимович, – Аксинья подставила свое плечо и, сгибаясь под тяжестью мощного тела, довела до лавки, что стояла у стены.

Строганов грузно сел, привалился к стене и громко захрапел.

Утром Аксинья поднялась с первыми петухами, но Хозяин уже уехал. Путь его лежал через Верхотурье в Тюмень и Тобол – через земли бунтовавших татар, за соболями, серебристыми лисами и лисами-огневками, белками, куницами.