Книга Волчья ягода, страница 82 – Элеонора Гильм

Илюхино сердце стало биться чаще, точно колокол еловской церкви звонил: бим-бом, бим-бом. Поймать наглеца да начистить рыло.

Четвертый силок насторожил он посреди смачной поляны с разнотравьем, порослями костяники и красной низкорослой смородины, окружали ее сплетения веток, сквозь которые продираться было мучительно и хлестко. Какой-то звук влетел в чуткое ухо: в утреннем лесу стояла тишина.

Илюха пригнулся и замер. Нет, не олень и не заяц продирался совсем рядом – человек. Илюха угомонил дыхание, умерил шаг и прыткость. Сейчас главное не спугнуть татя. Он шел, стараясь не шуршать листвой, осторожно, не опускаясь на пятку, но споро. Когда открылись его взгляду поляна с четвертым силком и мелкий мальчонка, что выкручивал из силка самку глухаря, Илюха напрыгнул на него и свалил с ног.

— Ах ты, нечисть лесная, получай, – хрипел Илюха и бил кулаком в лицо, ребра, под дых.

Отмутузил он его от души, попомнил разоренные силки и краденую добычу. Тать молчал и только испуганно сопел, закрывался мелкими ручонками, точно девка.

— Ты зачем ловушки мои разорял, олух?

— Наши места здесь, наши, – всхлипнул тать. – Мой отец еще здесь силки ставил, наши здесь места, испокон века, наши, слышь!

— Так ставь, я что, запрещаю вам? Вот дурье семя! Ты александровский, что ль?

— Оттуда.

— Все вы какие-то пришибленные. Обычай помнишь?

— Какой еще обычай? – насупился парнишка.

Видно, спокойный голос Ильи ввел его в заблуждение: отмутузили чуток – и вся расплата за содеянное. Не на того напал!

— А такой: кто разорял чужие силки, ловушки да сети, должен с голым задом пройти по деревне.

— С голым? – переспросил тать, и маленькие глаза его выпучились, точно у плотвы.

Илюха чуть не расхохотался, но решил держать вид до конца.

— Вестимо, так. Или целовальнику городскому сдам, он тебя посадит в острог. Там ой несладко, голодно и холодно.

— Может, не надо, а?

Илюха скорчил грозное лицо и махнул рукой в сторону деревни: мол, иди вперед.

Не больше дюжины саженей^[84] оставалось до Еловой, когда парнишка задрал голову и завопил:

— Гляди! Ты гляди! Мамочки!

Илюха был начеку: понимал, что дуралей в любой миг может сотворить пакость, попытаться сбежать.

— Шибче иди да под ноги гляди. Упадешь – нос опять расшибешь.

— Да гляди ты вверх. Там висит, висит жуткая… – парнишка завопил единым «а-а-а», опять выпучил глаза и воздел перст вверх, указывая куда-то на сплетение веток. Вороны, облепившие черным дегтем макушки ближайших деревьев, вторили ему яростным карканьем.

Илюха задрал голову и сначала решил, что парнишка задурил ему мозги. Но потом глаза его различили штуку, что болталась на ветви, округлую, похожую на нечто странное, то, что нельзя было понять и принять.

— Что за нечисть? Может, улей висит? – Илюха понимал, что несет глупости.

Дикие пчелы устраивают жилища свои в дуплах или земляных расщелинах, в колодах или на ветвях деревьев. Ему, сыну бортника, не знать ли об этом? Круглый предмет, что висел на ветке, не походил ни на что известное Илюхе, кроме…

— Эй, ты куда? Стой! – Парнишка ломанулся через лес, и крик Илюхи обращен был к дрожащим веткам ивы, что сомкнулись за спиной беглеца.

Илюха со злости плюнул, как взрослый мужик, себе под ноги. Густая накипь оголодавшего парня повисла на перезревших ягодах костяники, точно мозги на кровянистой ране. Илья подошел к сосне и задрал голову: сомнений не было. Не зря парнишка вопил так истошно.