Книга Волчья ягода, страница 76 – Элеонора Гильм

— Да обойдется Хозяин ваш без калачей.

— Успею я, успею, – Лукерья бегала по кухне, словно полоумная.

Аксинья скользнула в горницу, где хранились вещи, вытащила из свертка кувшинчик с тайным снадобьем, остановилась на мгновение. Принимать решение – иль передумать? Она засунула его в рукав – он приятно холодил кожу, настаивал, что решение она приняла верное.

Лукерья замешивала тесто, все личико ее, словно у ребенка, вымазано было в муке, Нюта всыпала муку добрыми горстями, тоненько напевая: «Были бы мука да сито, я сама была бы сыта».

Тайна пышных постных калачей известна на Руси: закваску надо загодя поставить, да в холодном месте выдержать. Мука, соль да вода – у доброй хозяйки еда. Хорошую муку через сито просеять тщательно, тесто вымесить без лени и злого слова, выгадать тот момент, когда жар в печи становится ровным и безмятежным, словно грудь матери.

Аксинья накрывала на стол и разглядывала богатую скатерть с шелковой бахромой. По сине-золотому фону вились цветы и гуляли рыжие звери с гривами, словно у лошадей. Заморские мастерицы душу вложили в полотно, и нельзя было не дивиться чудной вещи. Аксинья расставляла солоницы, уксусницы и перечницы из серебра. Блюда, кубки и ковши, не приличествовавшие постному столу, высились сверкающей горой.

— Ты про ножи да ложки не забудь, – Лукерья освоила повелительный тон, и на миг Аксинья захотела ответить ей резко. Смолчала.

Гостья чистила золой ложки, ножи и чудные маленькие вилы, терла ветошью, сдувала пылинки. Вильцы предназначены были для Строганова: отец его, Максим Яковлевич, привез из Москвы чудный прибор, заведенный Мариной Мнишек. Лжецарица, жена лжецаря, сказывали, на свадебном пиру вонзила вилы в плечо барашка, и бояре ахнули: не иначе сам сатана вложил в руки ее прибор. Строгановы не боялись и самого черта, любили новшества и диковинки, и Степану, рассказывала Лукерья, вильцы достались от отца на новоселье.

Накрытый стол ждал пиршества. Лукаша, Аксинья и Нюта измаялись, ноги гудели, словно от непосильной работы. А что сделали-то? Приготовили ужин на один вечер.

Лукерья принарядилась к приходу мужа и гостя: темно-синяя рубаха с длинными рукавами, шитым ожерельем и серебряными наручами. На косах шапочка китайской парчи. Аксинья с тоской оглядывала свой наряд: сарафан покрылся жирными пятнами, летник, старый, потрепанный, казался на фоне богатого убранства дома нарядом нищенки.

— Не быть тебе, Аксинья, замарашкой, – весело вскрикнула Лукаша.

— К чему мне красоваться? Не в мои года и не в моем положении наряды примерять.

— Сейчас мы из тебя паву сделаем, – хозяйка тянула Аксинью в свою горницу, словно и не слышала ее возражений.

Аксинья почувствовала себя беднячкой, что одалживает у подруги целую рубаху и новый убрус. Но… Жажда выглядеть хорошо пересилила гордость. Сила женщины – во взмахе ее ресниц, длине кос, новой душегрее, ожерелье из жемчуга.

Стыд и раздражение кусали гордость за пятки, но Аксинья отряхнула их и нашла силы порадоваться дару Лукаши. Теперь она была обряжена не в тряпье: стан ладно облегала рубаха белая, сверкающая новизной, с солнечной вышивкой по вороту, сверху накинут шафранный летник, шитый бусинами, да отороченный беличьим мехом, с синими вшивами^[76].

— А ты посмотри на себя, – Лукаша вытащила из сундука плоский округлый предмет в деревянной рамке.