Книга Волчья ягода, страница 73 – Элеонора Гильм

— Бурная радость часто в слезы обращается, – сухо сказала Аксинья.

Дочь вздохнула и оборвала свою птичью песню. Все оставшееся время они таскали воду в бадью, мылись, полоскали волосы щелоком, обряжались в худшие одежонки, чтобы в дороге их не жалеть.

Аксинья еще заплетала влажные волосы, когда Голуба затопал на крыльце подбитыми каблуками.

— Собрались? – Заглянул в избу, смущенно опустил глаза, увидев непокрытую голову хозяйки.

— Да, – Нюта уцепилась за его руку, преданно заглядывала в глаза. – Мы к тебе поедем, Голуба?

Аксинья подхватила сверток с одежей и травами (без них ехать она побоялась), оглядела избу так, словно прощалась с ней надолго, прошептала молитву святой Ксении о защите. Она готова к встрече с исчадием дьявольским, Степаном, признанным сыном Максима Строганова.

Подросшие птенцы воробьев, синиц, мелких лесных птах носились в воздухе и наполняли округу трелями и задорными песнями. Солнце только закатилось за верхушки деревьев, и последние его лучи разгоняли тьму.

Нюта уютно устроилась рядом с матерью. Ее длинные ресницы чуть трепетали во сне, платок сбился, каштановые пряди упали на лицо, и Аксинья убрала их, погладив дочерину щеку. Отчего так сжималось ее сердце?

Аксинья смотрела на милое лицо Нюты и вспоминала, через что пришлось ей пройти: дети, которым не суждено было родиться, злость на мужа и безрассудная измена. Она была заклеймена грешницей и прелюбодейкой, потеряла уважение деревенских, но через позор и стыд обрела дочь. Ни тогда, ни сейчас цена не казалась ей большой. Страдания соизмеряются с обретенным счастьем.

Голуба что-то насвистывал себе под нос, с Аксиньей, против обыкновения, не разговаривал. Он дал полную свободу двум молодым меринам, и те резво тянули телегу без усталости и норова. Возле Голубы на деревянном шесте болтался фонарь. Большой, замысловатой работы, он изготовлен был из лучшей слюды. Внутри горела свеча, но мелькавший огонек ее почти не освещал ухабистую дорогу.

Соль Камская, крупный город перед Каменными горами, возник внезапно, еле видимый в ночной непрогляди. Брехали собаки, редкими светлячками мигали фонари или факелы. Мерины прибавили шаг, почуяв родные места. Голуба радостно свистнул, и Нюта проснулась, вздрогнула всем телом, испуганно посмотрела на мать.

— Стой! – Караул у Спасских ворот окрикнул путников. – Кто едет?

— Пантелеймон Голуба, строгановский человек, – он спрыгнул с телеги.

— А, здорово. В темноте и не признал знакомую рожу. – Стражник гыкнул, поднял факел и подошел ближе к телеге.

— Богатым буду, слышь. Разбогатею – тебе деньгу дам, голуба, – Пантелеймон вновь похож стал на себя, шутника и балагура.

— А это что за баба на телеге? У тебя дома есть одна, молодая и пригожая. Жадный ты мужик, вторая-то зачем?

Аксинья открыла уже рот, чтобы ответить наглецу, но Голуба ее опередил:

— В гости к жене моей, подруга, с дочкой своей. Ты разговоры свои прекращай, мне домой надобно.

— Проезжай, – стражник отошел, и телега медленно въехала в Спасские ворота Соли Камской.

Двор Голубы расположен на возвышении, близ левого берега Усолки, возле высокой рассолоподъемной башни. Аксинье места были знакомы, когда-то с отцом, матерью, братом она нередко бывала в гостеприимном доме приятеля отца Акима Ерофеева. Место, где стояли хоромы Строганова, когда-то было пустырем, поросшим бурьяном, а теперь богатая усадьба захватила всю землю, приткнулась к соседним дворам, выпятила свою грудь, словно тетерев на токовище.