Книга Волчья ягода, страница 58 – Элеонора Гильм

— Мож, не будем. В лагерь вернемся, там и поедим.

— А ты чего? Боишься, что ль, рыжий?

— Думай, что мелешь, Пахомка.

Они сели за стол, лук захрустел на зубах, теплый еще хлеб ладно ложился в голодное брюхо.

— Слышь, есть тут кто-то, – дожевывая хлеб, повел головой Пахом и громко отхлебнул ячменного пива.

— Послышалось тебе, нет тута никого. Пошли отсюда.

— Пого-о-одь. – Схватив саблю, Пахомка распахнул еле заметную дверцу, ведущую в клеть. – Гляди-ка.

В закутке скорчилась девка, тощая, голубоглазая, на руках ее ворочался младенец. Он, видно, запищал, проснувшись. Девка смотрела на казаков, словно на чертей из преисподней. Она сжимала младенца так, что костяшки пальцев побелели.

— У деда моего в избе точно такая клетушка была. Запирать меня туда любил, старый хрен.

— Пошли отсюда, Пахом.

— А позабавиться? Я сытый, теперь ласки хочу.

— Пошли. Слышь, Котел всех кличет?

— Да я быстро, Фимка. Чего ты нудишь?

Пахомка отставил саблю, развязал пояс, стащил кафтан и потянул руки за ребенком. Голубоглазая закричала, и ей в лад заорал ребенок.

— Мамаша она с дитем, да пошли уже. – Фимка схватил друга за руку и тащил к выходу.

— Ты мне приказывать решил? – Пахомка скинул с себя руку Ефима и повернулся к товарищу. Пользуясь спором казаков, девка улучила минуту, оттолкнула Пахома и пыталась удрать.

— Ах ты, паскуда, бежать вздумала!

Пахом бросил девку на пол, младенец закричал, точно что-то понимал, и скоро от голубоглазой и ее ребенка осталось только месиво.

Ефим быстро шел, не оглядываясь на избу и своего кровного брата, что отмывал в колодце руки и саблю. Ночью он решил бежать к государеву боярину Лыкову на поклон. Казацкая вольница стала сборищем воров и убивцев, у которых одна дорога – смерть. После разбора Фимка сразу решил, что вернется в родную деревню, к матери. Целовальник и дьяк долго его допрашивали, в преступники чаяли записать и наказать, но на неверном слове Фимку так и не смогли поймать.

* * *

Он говорил спокойно, нудно, без всяких чувств, словно все рассказанное его не касалось.

— А ты спрашиваешь, зачем вернулся…

Он опрокинул канопку с березовой настойкой, кинул ее на лавку, потоптался, словно ожидая чего-то. Аксинья собирала мысли, что расползались по столу, словно жуки.

— Ты в крови да невзгодах искупался, да по макушку самую… Жалко мне тебя, Ефим.

— Не жалей, я через причиненное зло будто сильнее стал. Я как бык, что вырвался из загороди и любого на рога свои нанизать готов.

— В черной воде белый камушек мелькнет. Нужно тебе пригоршню добра зачерпнуть, чтобы душа не зачерствела совсем, – Аксинья говорила, и сама не понимала, откуда слова берутся: чужие они, будто нашептаны кем-то. Может, мудрой старухой Глафирой, что жила когда-то в избе?

— Пригоршня добра – насмешила ты меня, – хмыкнул Фимка, но веселья в его голосе она не расслышала. – Пригоршня… Пойду я. А ты добро черпай, да не захлебнись, Аксинья.

Знахарка закрыла дверь на засов, тревожно вслушалась в темноту. Зачем отпустила его одного? Если что случится, она себя не простит. На лавке бы провел ночь – ей чужих сплетен можно не бояться, и так всех собак на нее вешают: и ведьма, и распутница.

Хотя… Зачем себя обманывать? Если Фимка встретит кого в зимнем лесу, то бояться стоит незнакомцу или нечисти.