Книга Счастье со вкусом полыни, страница 93 – Элеонора Гильм

— Отчего ж ты до сих пор не женат? Сколько об этом думаю, в толк взять не могу…

— Для чего мне жена?

— Хозяйство вести, сыновей рожать, рядом быть в горе и радости. – Аксинья почему-то смутилась.

— Хех, как быстро ответила. Надобно мне от жены иное: не скудоумной долготерпицей должна она быть, а в глаза мне глядеть, смело говорить. Не терплю я тихих да богобоязненных. Удивил?

— Нет.

— Складывалось непросто, и у меня охоты не было. Рассказать?

Аксинья кивнула, растеряв слова. Сейчас чувствовала себя малой девочкой, которой обещают поведать увлекательную историю. Чуяла: в том, что происходило со Степаном, было много горького да страшного. Но любопытство зудело хуже крапивницы.

Степан, сын Максима Строганова

Максим Строганов, немолодой уже, основательный мужик, умудрился состряпать с тихой, богобоязненной вдовицей Ефросиньей ребенка в 1579 году. Черт его попутал или нашел он что-то манкое во Фросе, лет десять не знавшей после кончины молодого мужа ласки, только после нескольких ночек, что провел в избе на окраине слободы, стал у бабы пухнуть живот.

Через год, заехав в гости к вдове, увидал он младенца, крупного и горластого. Сомнений быть не могло – у мальца был тот же синий взгляд, те же русые волосы и наглая поволока во взгляде. Был бы большой позор и церковное возмущение, если бы Максим был обычным деревенским мужиком, а так… Строгановы и власть, и закон. Пошептались по углам слободские да продолжали гнуть спину перед Максимом. Пять лет помогал Максим Ефросинье, а на шестой год забрал сына в свою семью.

— Негоже, чтобы строгановский сын бедняком рос. Моя кровь – значит, будет со мной жить, – сказал как отрезал плачущей Ефросинье.

Валялась она в ногах у любовника, да не пожалел ее. Через пару лет баба померла, так и не увидевшись боле с единственным сыном.

Марья Михайловна Строганова бабой была сварливой. Парнишку она сразу невзлюбила («подсунул своего вымеска»), изводила придирками и наказаниями. Впрочем, самая снисходительная мачеха потеряла бы терпение с пакостным Степаном.

Тот на притеснения не жаловался, терпел, стискивал зубы, никому не показал ни единой слезинки. Дядька-воспитатель и мачеха били парня до той поры, пока Степка не стал крупнее и сильнее всех в отчем доме. Уже в двенадцать лет он вытянулся, обещая стать выше Максима, и появились у него новые пакости. Степка перепортил всех прислужниц и на вопли мачехи отвечал наглой ухмылкой.

Однажды дядька-воспитатель потянулся к макушке его, Степка схватил его за руку и несильно сжал:

— Хватит, вырос я!

С тех двенадцати лет и понеслась впереди Степана слава бабника и охальника. Через три года не осталось в окрестностях ни одной молодки, мимо которой бы прошел сластолюбец. Справедливости ради надо сказать, что девки сами таяли от молодца и как мухи липли на него. Деревенские девки, слободские вдовы, жены казаков да крестьян… Ради смазливого лица и пышной груди Степан был готов подвергать свою жизнь и честь опасности. Он не знал удержу и меры, как когда-то в детских забавах. С самых юных лет оказывал он на баб бесовское воздействие, что сами они перед ним юбки задирали, млели от взгляда его синих глаз. Уже к восемнадцати годам Степан и пересчитать не мог своих зазноб.

Молодца решили остепенить, отец подыскал девку с хорошим приданым. Начали готовиться к свадьбе, не слушали Степкиных возмущенных воплей. А накануне венчания невеста померла от грудной хвори. Жених погоревал для вида и вздохнул с радостью – остался на свободе. Через пару лет отец присмотрел девку, посватали, а она уводом выскочила за другого.