Книга Между строк и лжи. Книга 2, страница 99 – Елизавета Горская

Сент-Джон на мгновение задержал на ней свой тяжелый взгляд, затем медленно отвернулся.

— Прошу прощения, мисс Харпер, — бросил он через плечо своим обычным светским тоном, в котором уже не было и следа прежнего напряжения. — Обязанности зовут. Приятного вам аппетита.

И он отошел, присоединяясь к группе смеющихся гостей, снова надев свою маску обаятельного, невозмутимого аристократа. Вивиан проводила его взглядом, чувствуя, как ее охватывает волна раздражения и какого-то тошнотворного отвращения ко всему происходящему. Этот блеск хрусталя, золото свечей, тихий гул пустых разговоров, смех, за которым пряталась ложь, интриги, возможно, даже кровь, — все это казалось ей сейчас отвратительно липким, фальшивым, невыносимым. Ей нестерпимо хотелось сбежать отсюда, из этого душного, пропитанного лицемерием зала, бежать куда глаза глядят.

«Им здесь весело, — с горечью подумала она, медленно следуя за лакеем к огромному столу, накрытому на тридцать персон. — Они смеются, пьют шампанское, обсуждают последние новости… Даже разговоры о смерти, о скандалах, о чужих трагедиях здесь подаются легко, между устрицами и паштетом из гусиной печени. И никому нет дела до правды, до справедливости… Никому, кроме меня. Ну ничего, — подумала она, случайно встретившись взглядом с сенатором Рэндольфом, — пусть смеются. Пока не пришло время их жестокого разоблачения».

Вилка в пальцах, облаченных в перчатку, казалась непомерно тяжелой, а изысканные деликатесы, разложенные на тончайшем лиможском фарфоре с золотым ободком, — безвкусными и чужими. Вивиан лишь делала вид, что ест, лениво ковыряясь в нежном паштете или крошечном кусочке перепелки под вишневым соусом, не ощущая ни аромата, ни вкуса. Тяжелый, почти осязаемый воздух столовой, казалось, сгустился до предела, превратившись в удушливую смесь из десятков несовместимых ароматов — приторно-сладких французских духов, пряных восточных эссенций, которыми злоупотребляли некоторые дамы, терпкого запаха воска от сотен свечей, оплывающих в серебряных канделябрах, и насыщенного, почти непристойного запаха жареной дичи и дорогого шампанского, которое лилось рекой. Гул голосов — вежливых, светских, но совершенно пустых, лишенных искренности, — смешивался с дребезжащим, словно надтреснутый хрусталь, смехом и звоном бокалов, впиваясь в виски, вызывая тупую, нарастающую головную боль. Вивиан сидела за этим сверкающим столом, словно пойманная в золотую клетку светских приличий, заставляя себя сохранять на лице непроницаемую маску вежливого внимания, отвечала на сальные, назойливые комплименты мистера Абернатти ледяной любезностью, кивала на бессодержательные реплики дамы, сидевшей рядом, но чувствовала, как внутри нее, под слоем внешней невозмутимости, медленно, но неотвратимо поднимается удушливая волна возмущения.

Все было слишком. Слишком много ослепительного блеска хрусталя и бриллиантов, слишком много приторной фальши в улыбках и словах, слишком много лживых взглядов и скрытых намеков. Слишком много ее собственной боли, страха и той страшной правды, которую она так отчаянно пыталась спрятать под строгим платьем цвета шалфея. И его взгляд… Она чувствовала его на себе почти физически, даже не глядя в его сторону — тяжелый, изучающий, непроницаемый взгляд Николаса Сент-Джона, который следил за ней с другого конца стола, вызывая в ней бурю невыносимо противоречивых чувств: обжигающий гнев, ледяное подозрение, непрошеное, предательское волнение и острое, почти болезненное осознание той пропасти, что теперь бесповоротно разверзлась между ними.