Книга Между строк и лжи. Книга 2, страница 102 – Елизавета Горская

Имя его отца, произнесенное ею здесь, на этом балконе, с такой яростью и обвинением, прозвучало как выстрел. Николас почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. Значит, она знает. Или догадывается. Блэквуд? Кто еще мог ей рассказать? Или она сама докопалась? Эта несносная девчонка со своим репортерским чутьем…

— Мисс Харпер, боюсь, вы не в себе, — его голос прозвучал холодно, отстраненно, он инстинктивно отступил на шаг, возводя привычную стену аристократической вежливости. — О каком пожаре вы говорите? Трагедия, случившаяся с вашей семьей много лет назад, была ужасным несчастным случаем. Любые иные предположения — лишь плод вашего расстроенного воображения или… — он сделал паузу, его взгляд стал жестким, — …или чьих-то злых инсинуаций, цель которых — очернить имя моей семьи.

— Инсинуаций?! — выкрикнула она, ее голос сорвался от боли и гнева. — Вы называете это инсинуациями?! А ваша забота обо мне — это не инсинуация? Ваша внезапная помощь в борделе Мадам Роусон, ваши предупреждения, ваша внезапная ярость при виде синяков на моей шее! Все это ваше мнимое благородство и лицемерное участие! Что это было, мистер Сент-Джон?! Попытка загладить вину? Искупить грехи покойного отца, не признаваясь в них? Или просто способ держать меня под контролем, не дать мне докопаться до правды?! Отвечайте!

Она стояла перед ним — маленькая, хрупкая фигурка в строгом платье, дрожащая от гнева и обиды, но с гордо поднятой головой и пылающими глазами. И в этот момент он понял, что стена между ними рухнула не по ее вине — ее разрушил он сам. Своим молчанием, своей ложью во спасение, своей попыткой защитить ее, не открывая всей страшной правды. Он хотел уберечь ее, но в результате лишь глубже вовлек в эту опасную игру и навсегда потерял ее доверие.

Он молчал, не находя слов. Отрицать было бессмысленно — она явно знала или догадывалась о многом. Признаться? Здесь? Сейчас? Рассказать ей всю правду о страсти отца, о его вине, о своей собственной боли и чувстве ответственности? Нет, он не мог. Это было бы предательством по отношению к матери, к памяти отца, к самому себе.

— Мисс Харпер, — начал он наконец, его голос звучал глухо, устало. — Вы ошибаетесь. Вы строите догадки на основе слухов и вашего богатого воображения. Я понимаю, что пережитый вами ужас…

— Не смейте говорить о моем воображении! — прервала она его с яростью, ее голос дрожал, но не от страха, а от клокочущей внутри боли. — Я знаю! Слышите? Я знаю, что именно ваш отец стоит за гибелью моих родителей! Лорд Филипп Сент-Джон! Не отрицайте!

Она почти задыхалась от переполнявших ее чувств, ее грудь тяжело вздымалась. Обвинение было брошено — прямое, страшное, бесповоротное. Он смотрел на нее — на ее пылающее лицо, на крупные слезы гнева и боли, невольно брызнувшие из глаз и покатившиеся по щекам, — и чувствовал, как его собственное сердце сжимается от странной, мучительной смеси вины, острого, почти отцовского сожаления и какого-то нового, острого чувства потери. Он потерял ее. Окончательно. Потерял ту хрупкую, едва наметившуюся нить доверия, которая могла бы связать их. Ее обвинение, такое отчаянно уверенное, ударило по самому больному, по тайне, которую он нес как проклятие.

Он заставил себя вернуть лицу непроницаемое выражение, подавить рвущийся наружу вздох — не то гнева, не то отчаяния. Его реакция должна быть холодной, взвешенной. Он не мог позволить себе эмоции — ни ради нее, ни ради себя.