Книга Между строк и лжи. Книга 2, страница 98 – Елизавета Горская

Но он заставил себя остаться на месте. Вмешаться сейчас — значило бы нарушить правила игры, выдать свой интерес, возможно, еще больше скомпрометировать ее в глазах этого общества. Это значило бы потерять контроль. А контроль был для него превыше всего. Тот же инстинкт самосохранения, та же привычка скрывать свои истинные чувства, свою уязвимость, ту самую правду о прошлом его семьи, которая тяжелым грузом лежала на его совести, — все это удерживало его на месте, заставляя лишь молча наблюдать со стороны. Он сделал глоток шампанского, но оно показалось ему горьким. Раздражение, непонятное, нелогичное, росло в нем с каждой секундой, пока он смотрел на Вивиан, такую одинокую и гордую в своем простом платье цвета «эо-де-ниль» посреди этого парада масок.

Один из лакеев в ливрее цвета старого золота склонился перед гостями в поклоне, тихим, почтительным голосом сообщив, что хозяйка дома, миссис Бэнкрофт, приглашает проследовать к столу. Вивиан, с трудом скрывая облегчение от возможности прервать беседу с мистером Абернатти, чье сальное внимание становилось все более назойливым, вежливо кивнула и, повернувшись, чтобы следовать за остальными гостями, двигавшимися в сторону огромной, залитой светом столовой, едва не налетела на мужчину, который, очевидно, тоже направлялся к столу, но остановился буквально в шаге от нее, застигнутый врасплох ее резким движением. Это был Николас Сент-Джон. На мгновение они оказались непростительно близко друг к другу, так близко, что она снова ощутила этот едва уловимый, тревожащий аромат его одеколона — сандал, табак, что-то еще, горьковато-терпкое, — и увидела золотистые искорки в глубине его янтарных глаз, которые на долю секунды расширились от удивления, прежде чем снова стать непроницаемыми.

— Мисс Харпер, — его голос прозвучал ровно, почти бесцветно, но она уловила в нем легкое напряжение. — Рад видеть вас снова.

Его слова, обычная светская любезность, прозвучали для нее сейчас как изощренная насмешка. Как унизительная пощечина. Значит, он рад ее видеть? После всего, что она узнала? Она почувствовала, как внутри поднимается волна холодного гнева и отвращения — к нему, к его семье, ко всему этому блестящему, лживому миру.

— Боюсь, не могу ответить вам взаимностью, мистер Сент-Джон, — ответила она ледяным тоном, глядя ему прямо в глаза без тени страха или прежнего смущения. В ее взгляде была лишь холодная, беспощадная оценка.

Он не вздрогнул, не изменился в лице, лишь его губы сжались чуть плотнее, а в глубине глаз на мгновение мелькнуло что-то похожее на боль или удивление, но тут же исчезло, снова уступив место непроницаемой маске. Он молчал, глядя на нее, и в этом молчании, в этой внезапной паузе посреди шумного зала, было больше напряжения, чем в любой гневной тираде. Он явно хотел что-то сказать, возможно, потребовать объяснений этой внезапной, необъяснимой для него враждебности — она видела это по тому, как напряглись мышцы на его скулах, по тому, как его рука непроизвольно сжала край бокала.

Но именно в этот момент их неловкое молчание было прервано — кто-то из гостей, смеясь, окликнул его по имени, приглашая присоединиться к беседе.

— Николас, дорогой, мы вас ждем! Сенатор Рэндольф как раз рассказывает презабавную историю!