Книга Принцессы оазиса, страница 240 – Лора Бекитт

Как сказал Всевышний: «И сердце его не солгало о том, что он увидел» ^[32]. Думая об этом, Идрис не мог избавиться от чувства, что не сделал ни для кого из них того, что они сделали для него.

Где-то рядом шумно дышал и всхрапывал Джамил, на котором он уедет в пустыню, но не ускачет от истины. В конце концов, Аллах направлял своих подданных не только тропами войны, но и мира, ибо «Неужели вы станете призывать людей к добродетели, предав забвенью себя?»^[33]Обыскав дом, солдаты заглянули в конюшню. Идрис слышал, как Франсуаза говорила с ними: в ее тоне и словах звучали издевка и превосходство. Ей была свойственна безоглядная храбрость. Она переступала любую грань, ни о чем не думая и ничего не боясь.

Когда солдаты ушли, она разбросала сено и склонилась над Идрисом. Дала ему напиться, без малейшего содрогания наложила повязки. Ее прикосновения были уверенными и решительными, а пристальный немигающий взгляд темных глаз говорил, что если люди и умирают, то лишь от сердечных ран.

Это потом все они смеялись. Хохотали, слушая рассказ Анджум, как она весь вечер просидела, будто кукла, и Ивонна подавала ей знаки, когда кивать, когда помотать головой, потому что арабка не понимала французский, а подругам Ивонны было сказано, что у бедняжки Жаклин разболелся зуб и она не может говорить. В довершении этого татуировка на лбу Анджум была заклеена пластырем. Веселились, вспоминая, как Байсан и Франсуаза напропалую врали на допросе и как подруги Ивонны, ее родители и слуги в слепом неведении под присягой подтвердили, что мадемуазель Рандель с четырех часов дня и до позднего вечера просидела в их доме. Если что-то и показалось им подозрительным и необычным, они понятия не имели, чем это можно объяснить, и потому сказали то, что сказали.

Следствие по делу о побеге Идриса быстро зашло в тупик. Это была такая путаница, в которой было сложно разобраться.

Никто не мог с уверенностью сказать, кто ранил часового на тюремной вышке. Симон Корто утверждал, что оказался в том месте случайно, что он пытался задержать беглецов, а не помочь им. И что на выручку шейху из оазиса Айн ал-Фрас пришла вовсе не девушка и молодой араб с Кораном руках, а несколько вооруженных бедуинов.

Но в кабинете отца Байсан, где их было только двое, он признался:

— Казните меня или милуйте, господин полковник, я больше не могу это скрывать: я принял ислам, я женат на сестре вашей приемной дочери. И я сделаю все что угодно для них обеих.

После твердого обещания полковника Ранделя помочь выпутаться из этой истории без существенного наказания сержант Кастень, охранник на вышке и надзиратель, который сидел возле камер, принялись говорить, что от жары у них помутилось в голове и они мало что помнят. Может, их чем-то одурманили, опоили или использовали какую-то неизвестную магию? Показания надзирателя казались несуразными еще и потому, что под его столом была обнаружена почти пустая бутылка бренди. Во всяком случае, ничто не давало основания полагать, что они как-то связаны с бедуинами.

Байсан проводила время с Идрисом. Это было и сладко, и мучительно, потому что она знала, что вскоре им предстоит расстаться. Едва молодой шейх пошел на поправку, как решил уехать в оазис. Оставаться в городе было слишком опасно.