Книга Принцессы оазиса, страница 114 – Лора Бекитт

Мудрые люди считали, будто человеческую судьбу невозможно предугадать и ничего нельзя знать наперед. Однако многое говорило о том, что жизнь Идриса должна сложиться удачно, что ему уготовано высокое предназначение. У него было здоровье, ум, жизненные силы, уверенность в себе. Он обладал способностью видеть больше и дальше других и всегда искал истину.

Почему же ей впервые почудилось, что он не является идеалом правителя и мужчины? Потому что он приказал привязать европейца к столбу под палящим солнцем? Но враг — не гость: его не привечают, а уничтожают.

Анджум не понимала, что происходит. Она спасла белому жизнь, и он подарил ей каменную розу, но это ничего не значило. Они оставались друг для друга чужими.

Как любая обитательница пустыни, она не страдала чрезмерной жалостливостью, потому что с детства видела вокруг много смерти, к тому же в глазах бедуинов человеческая жизнь никогда не была слишком ценной. Если умирал верблюд, об этом жалели, потому что он приносил много пользы. Если болезнь уносила маленького ребенка, о нем быстро забывали, потому что ребенок — это всегда лишний рот, к тому же верблюдица рожает нечасто, а у женщин дети, как правило, появляются один за другим. А если погибал враг — это и вовсе знаменовало проявление величайшей справедливости Аллаха.

А потом девушка догадалась: взгляд! Этот европеец не просто выделял ее из толпы, он смотрел так, будто с ней была связана некая тайна, которую он во что бы то ни стало желал разгадать даже сейчас, на пороге смерти. Анджум чудилось, будто между ним и ею протянулась хотя и тонкая, но прочная ниточка. А если Аллах соединяет души, это всегда неспроста.

Идрис сказал: «Завтра ты уже не увидишь этого европейца». Девушка понимала, что он имел в виду, и когда она думала о том, что не далее чем к полудню из живого человека пленный француз превратится в мертвую плоть, а через неделю станет грудой костей, у нее перехватывало дыхание. Однако она знала, что не сумеет ему помочь.

Анджум направилась к родительскому шатру. Хотя по возрасту ей уже давно полагалось иметь собственный — с мужем и детьми.

Подойдя ближе, девушка услышала разговор.

— Анджум опять где-то бродит, — со вздохом произнес Гамаль.

— Да еще в темноте! — подхватила Халима.

— Иногда я радуюсь тому, что у нас всего одна дочь, — помолчав, сказал отец.

— Возможно, Байсан была бы другой.

Услышав имя своей сестры, не произносимое вслух вот уже много лет, Анджум затаила дыхание.

— Да ведь они были похожи, как две песчинки!

— Теперь наши дочери наверняка очень разные, — заметила Халима.

— Мы ничего не знаем о Байсан. Жива ли она?

Даже не видя лица матери, Анджум почувствовала, что та колеблется, желая и не решаясь что-то сказать.

— Думаю, да. Она у тех белых, что увезли ее тогда. Наверное, они воспитали ее как собственную дочь.

— Неужели она нас не помнит!

— Я не рассказывала тебе об этом, — промолвила Халима, — но на самом деле я видела Байсан. Это случилось, когда мы с Анджум первый и последний раз побывали в городе. Наша дочь была с той женщиной, что купила ее у нас. Байсан посмотрела прямо на меня, и… она меня не узнала.

Анджум попятилась. Она слегка пошатывалась, но не оттого, что ноги проваливались в песок, а от неожиданности и потрясения. Все это время родители знали, где ее сестра! Они отдали ее каким-то белым! А потом на долгие годы забыли о ней.