Книга Её Сиятельство Графиня, страница 65 – Лика Вериор

Обида больше не заглушала тревогу. В один момент все мысли Лизы устремились к Демиду, она неустанно молилась о его здравии, не в силах думать ни о чём ином.

От отчаяния её отвлекло неожиданное известие — суд над вице-директором Департамента государственных имуществ Нефедьевым. И по какому поводу? За недостойное и жестокое обращение к крепостным! Убитая горем Лиза вовсе позабыла о своём обещании разобраться с жестоким помещиком, и вот — ей и делать ничего не пришлось! Что это — случайность или?..

Не случайность. Лиза и сама чувствовала это, но вернувшийся на время в Петербург Павел не оставил ей сомнений — о происшествии на том вечере доложил Демид, он лично — в ту же ночь — назначил людей для расследования.

А потом уехал.

На фронт, чтоб его!

Нет-нет, чтоб с ним ничего плохого не произошло, и он вернулся!

Именно суд над Нефедьевым стал первым выходом Лизы в свет за долгое время. Ему определили каторгу, и Лиза понимала — если бы не личный интерес Демида, Нефедьев, вероятно, избежал бы наказания.

И снова Демид Воронцов — даже на расстоянии — смущал её разум. Он казался ей вероломным злодеем и непризнанным святым одновременно. Как она ненавидела его и любила, один день плача из-за переживаний, другой — из-за невысказанных обид. Всё больше стало разговоров о том, что князь погиб на фронте, ведь вестей о нём так и не было.

Лиза не знала, в чём забыться, изводила себя до бессознательного состояния. Так, однажды, конюх — тот самый, Мирюхинский, — нашёл её в саду. Графиня, замёрзшая, без чувств лежала в снегу. Тут же её привели в баню, которая в холодное время года не остывала. Лиза чудом не заболела, и всё же за её душевное состояние решили взяться всерьёз и, что удивительно, сам Витька.

— Животные лечат, — изрёк он глубокомысленно, когда сенные собрались вместе, чтобы решить, чем помочь хозяйке.

С тех пор Лизу исправно — чуть ли не насильно — водили в конюшни. Поначалу она воспринимала прогулки уныло, но Витька был прав — животные лечат. Вот графиня и сама стала ходить к лошадям, а вскоре — и выезжать на прогулки. Верховая езда странным образом успокаивала, зашивала израненное сердце. Лиза пристрастилась, забросила дела, зная, что Синицыны справятся со всем и без неё, всё чаще её обнаруживали за пределами города — верхом, одну.

Жизнь, кажется, перешла в новое русло — более тоскливое, тихое, но, к счастью, Лизавета Вавилова больше не подавала признаков непроглядного отчаяния.

* * *

1858 год

Санкт-Петербург

Лесной

Я, наконец, начинала чувствовать себя свободной от бремени под названием сердечная привязанность. Переживания, когда-то сводящие с ума, поутихли, но в душе я знала, что это лишь иллюзия, и стоит мне вновь хоть на каплю дать слабину — и разум мой захватят удручающие мысли, а сердце вновь будет сжиматься от переживаний. Лишь одна мысль о князе могла запустить спусковой механизм приставленного к виску револьвера.

Но я старалась не думать о князе: печаль делает человека неблагодарным, а этого я боюсь больше всего. Нет хуже качества, чем неблагодарность.

Весна брала своё, Петербург давно посерел, талый снег превращал столицу в одно большое болото. Впрочем, именно болотом она и была, как ни крути. Особенно это чувствовалось в пасмурные дни — тленность, тяжесть, унылость. Казалось, за поворотом пряталось отчаяние и гибель, а под ногами простирались могилы тех несчастных, что буквально с плотью и кровью — в обмен на собственные жизни — строили этот город из-под палки царя-основателя.