Книга Елена Глинская. Власть и любовь. Книга 1, страница 98 – Александр Козлов

— Вижу, дело ясное, — произнесла она наконец и, свернув пергамент, передала его Михаилу Львовичу. — Не могут сии злодеяния безнаказанными остаться. Соберу я завтра на заре Боярскую думу в Золотой палате. Ты же должен пред очи их явиться и все улики свои лично изложить!

— Как прикажешь, правительница.

— Шуйский прибыл?

— За дверьми ожидает.

— Зови! — эхом разнеслось по палате.

Борис Горбатый еще раз поклонился, его движения выдавали внутреннее напряжение. Руки воеводы сжимались в кулаки, пока он направлялся к выходу. Каждый его шаг будто говорил, что князь хорошо понимает: его роль в этой игре только начинается.

Елена Глинская внимательно следила за удаляющейся фигурой. Ее взгляд встретился со взглядом Михаила Львовича, и между ними промелькнуло то невысказанное понимание, которое возникает между людьми, долго находившимися в союзе против общего врага. В этом безмолвном обмене взглядами читалось все: и облегчение от того, что момент настал, и тревога за предстоящее решение, и холодная решимость довести дело до конца.

В этот момент двери палаты распахнулись, и появился Василий Шуйский.

Князь вошел гордой и уверенной поступью, высоко подняв голову, словно не просто переступал порог княжеских палат, а восходил на трон. Его лицо выражало явное высокомерие — маску, которую он носил так долго, что она стала его второй натурой. В глазах читалась смесь дерзости и неприкрытого презрения ко всем, кто находился сейчас в этом зале.

Елена Глинская почувствовала, как по ее спине пробежал холодок. Она слишком хорошо знала этого человека и понимала, что он так просто не сдастся. Однако сейчас настало время показать, кто здесь истинный правитель.

Михаил Львович слегка наклонился к племяннице; он не произнес ни слова, но его взгляд был красноречивее всяких слов: «Помни, он опаснее, нежели кажется».

Василий Шуйский подошел к ним с высокомерным видом и с явной неохотой поклонился. Затем он выпрямился и с гордым достоинством взглянул на великую княгиню, демонстративно не замечая Глинского. Уголки его губ скривились в презрительной усмешке, а в глазах читался нетерпеливый вопрос.

Елена вся напряглась, чувствуя, как внутри нее все закипает от бешенства.

— Ты, князь, — начала она властно, — хорошо ведаешь, по какому поводу я призвала тебя сюда. Посему, минуя лишние словеса, приступим прямо к делу. Какой пример сыну моему, государю своему, ты подаешь, князь? Как смеешь ты, дерзкий, над челядью своей измываться, будто над бессловесной скотиной? Сие ни в какие ворота не лезет, совершенно недопустимо! А посему меры крайние и безотлагательные принять надлежит, дабы пресечь сии беззакония на корню и тебя, Василий Васильевич, ко времени вразумить, дабы другим неповадно было сим путем ходить!

— Позволь, великая княгиня, заметить, что в подворье каждого боярина, что у трона твоего пригревается, ты отыщешь те же отношения к крепостным, что и в дальних поместьях твоих, — спокойно ответил Шуйский, по-прежнему игнорируя Михаила Глинского. — Не все ли равно, где беззаконие творится — у ворот кремлевских али в глуши лесной? Всяк боярин, что медом при троне мажется, в вотчине своей — лютый зверь.