Книга Елена Глинская. Власть и любовь. Книга 1, страница 101 – Александр Козлов

— Великая княгиня зовет тебя. Но завтра во всех подробностях о беседе вашей мне доложишь. Слово в слово. А коли утаишь чего, пеняй на себя. Ступай!

Елена Глинская встретила дворового с очаровательной улыбкой. Она приблизилась к нему, и Аким, взглянув в ее бездонные серые глаза, едва не потерял дар речи от переполнивших его чувств.

— Помню твой утренний поцелуй, ястреб, — произнесла великая княгиня с нежной, почти ласковой интонацией. — Хочу, дабы ты повторил его, — и протянула ему руку.

Ослепленный ее красотой и блеском драгоценностей, он упал на колени и впился горячими губами в ее холодную, белую как мрамор руку.

— Ох-хо! — засмеялась Елена, запрокидывая голову, и голос ее прозвучал тихо, как лесной ручеек. — Не след так пылко чувства изливать, дружочек мой!

— Прости, матушка великая княгиня! — испугался Аким, но остался стоять перед ней коленопреклоненным.

— Простить тебя? — она опустилась на колени рядом, чем вызвала фанатичный восторг у молодого дворового. — Но мне совсем-совсем не за что прощать тебя! — Елена не переставала улыбаться, но при этом пристально смотрела ему в глаза, словно пытаясь заглянуть в его душу. — Хотя прощать да миловать — удел мой женский. В мире сем суровом я так одинока и беззащитна!

— Не правда то, не правда! — горячо воскликнул молодой слуга, и глаза его засияли безмерной преданностью. — Ибо тебе служу я, великая княгиня, дабы не осталась ты одинока и была под защитой!

— Ты готов меня защищать? — искусно изобразила она удивление.

— Не убоюсь смерти лютой — жизнь свою отдам за тебя! — ответил Аким, не задумываясь, и взгляд его ястребиный горел непоколебимой решимостью.

Елена Глинская снова поднесла руку к его губам и, приблизившись вплотную, жарко произнесла:

— Тогда яви же доблесть свою и защити меня!

События последних дней изрядно потрепали нервы Авдотье Шуйской. Несмотря на яркие, дышащие роскошью одежды и тщательно подобранные белила и румяна, ее красивое лицо хранило следы усталости. Сидя за своим столом в казне, она чувствовала, как все окружающее подавляет ее неимоверно. Она не стала дожидаться первых сумерек, с какими зимой обычно заканчивала свой день, и сразу после полудня, подписав и скрепив печатью все грамоты, распорядилась готовить ей сани домой.

Она еще раз проверила, заперт ли на печать ларец, в котором лежали подложные документы, призванные уличить Михаила Глинского в казнокрадстве, и кликнула прислужницу, чтобы та принесла ей шубу и помогла одеться.

В этот момент в палату вошел дьяк с новой стопкой бумаг. Низко поклонившись, он произнес:

— Светлость княгиня, дозволь слово молвить. Вижу, измотала тебя государева служба. Не гневайся, но, может, отложить сии грамоты до завтра?

Авдотья подняла усталые глаза:

— Благодарствую за заботу, да только дела не ждут. Коли сегодня не управлюсь, завтра новых навалят.

Дьяк покачал головой:

— Вижу, не переспорить тебя.

— Давай уже!

Спустя некоторое время Авдотья тяжело поднялась со своего места, накинула на плечи длиннополую соболиную шубу и, перекрестившись на иконы, направилась к выходу.

В коридоре она столкнулась с Михаилом Воронцовым, думным боярином, давним недругом и верным соратником Михаила Глинского. Среднего роста, но всегда вытянутый в струну, он казался выше. Его широкое, обветренное лицо с резкими чертами и глубоко посаженными карими глазами выдавало человека, привыкшего к суровой жизни и военным походам. Густые черные брови срослись на переносице, словно две гусеницы, и нависали над глазами, а усы и густая борода обрамляли суровое лицо. В уголках глаз собирались морщинки — следы бесчисленных походов и долгих бесед у княжеских палат.