Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 333 – Галина Калинкина

Толик не подавал виду, что заметил перемену между «братцем» и «сестрицей». И смотрел на них понимающим взглядом: жениху с невестой так должно. Вита весь путь чувствовала особую защиту большака, выказанное им мужское начало, решительность и осознание старшинства, главенства. В бережных объятиях Лавра на людях есть новое, волнующее, определённо высокое, не грубая страстность и чувственность, а нежность и трогательность, пусть и не просто братские, как прежде. И давно ею ожидаемое, но заставшее врасплох вчерашнее признание его – чудо как хорошо, глубоко и честно. Она придумывала, что умеет любить. А по-настоящему ещё и не любила. Теперь и чуть возбужденный тон Лаврика, и смех, и появившийся блеск извечно мужского, незнакомого в его глазах, и неподдельная радость подробностям, мелочам дня, и шутки с серьезным выражением лица, заботливость и мимолётные тени озабоченности на лице, особая нежность к ней, без истребования признательных слов выдавали истинные чувства – он любит. Лавр спиной упирался в саквояж, каждую минуту чувствуя, будто перепроверяя, тут вещи, тут, а лбом упирался Ландышу в затылок, в ложбинку на шее, дышал запахом её волос. В носу щекотало и в глаз набегала слеза нежности. Солнце-Ярило ровно в правый глаз и метило, дразнило.

Возчик, всю дорогу погружённый во что-то своё, ухмылялся лишь громким вскрикам городского пострельца, дивившегося простым и привычным для крестьянина вещам. Вокруг безветренно, тише к вечеру. Где шли, где ехали, где бежали вровень с повозкой наперегонки. Липе с Витой, обрядившимся в сарафаны до пят, бегать неудобно, Толик опережал обеих. На вырубке в редколесье набрели на полянку земляницы. Доели без остатка картоху с огурцами. Липа с Толиком и поспать успели за целый день-то. Счастливая усталость. Конец долгого пути.

— Эй, вестовой, не проспи. Держи, щавель тебе канинай сорвал.

Хозяин повозки к концу дороги пообвык к городским: чужие, а как свои.

— У Лахтиных в соседях Коновы-пасечники. Кто у вас глазастый? Как ульи рамчатые углядишь, там два дома будеть. Поболе, в два света и пятистенок – то Коновых-пчеловодов, а рядом кургузый – Улиты.

Первой на взгорке за Лебединым показалась каланча колокольни, потом луковки куполов, куда красным пасхальным пряником нанизалось вкусное закатное солнце. А затем и весь Покровский храм выдвинулся на большак, встречая заезжий люд у перепутья трёх дорог, бугристых, кривых, как пальцы старика. Когда въехали в село, Толик раньше других заметил пчельник и возле забавных одинаковых домиков на ножках – пасечника в смешной шапке с широкими полями и сеткой на лице. Двор перечёркивала надвое веревка с пересохшим, «мёртвым» бельём, как вывешивание, как знак чужим. А у крыльца напротив прислонилась к срубу крышка гроба.

— Покойник в доме.

И солнце зашло.

Воздушный чёрный флёр как чёрная фата на зеркале в простенке.

Посреди горницы на длинном дощатом столе гроб плывёт челном в мареве сорока свечей. Челн, неправимый Перевозчиком, сплавляется не по Ахерону, а идёт земным руслом, но от земли почти отъят. Свечи всюду: в красном углу, в подсвечниках на окнах, в головах покойницы, на аналое, где лежит раскрытая Псалтырь перед читающим. Дьячок, облачённый по-простому, в азям, бубнит кафизмы возле покойницы: воистину суета всяческая, житие же тень и соние, ибо всуе мятется всяк земнородный, якоже рече писание: егда мир приобрящем и тогда во гроб вселимся... Ветер балует с занавесью, то распахнёт створки, то затворит окошко. Дьячок сбивается, но находит строку и продолжает с нажимом: егда мир приобрящем и тогда во гроб вселимся, идеже вкупе царие и нищии. Тем же, Христе Боже, преставльшиеся упокой, яко Человеколюбец.