Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 273 – Галина Калинкина

Во флигеле осталась одна Тоня, но и той значительно лучше. Стала вставать, бросила капризничать и просит посидеть у неё в ногах на постели. Молчит. Улыбается. Ласково смотрит. Болезнь не испортила её привлекательности, даже, кажется, вернула былую, хоть Тонечка здорово похудела, осунулась лицом и не отрастила кос. И вообще, без анафемской кожаной одежды, вызывающей у всякого мирного горожанина страх и отвращение, такая Тоня, кроткая и слабая, больше не напоминает кентавра, вызывая из детства образ милой девочки с внимательными глазами. На днях заглядывали её сотоварищи из швецов. Обещали взять шефство над выздоравливающей. А ему, Лавру, пора возвращаться домой.

В музее кипела жизнь: одно за одним сменяли друг друга мероприятия, далёкие от искусствоведческой работы. Но, кажется, данное обстоятельство никого из работников не смущало. Вечером того же дня дома нагнала новость о нелепой кончине Фёдора Хрящева. Днём Тоню забрал отец, мать, говорят, слегла. Тоня, шаткая и сникшая, опираясь на руку отца, сухопарого слесаря Хрящёва, нёсшего дочерин тощий узелок, протащилась по двору, оглядываясь на флигель, как прощаясь.

Липа передавала произошедшее в подробностях, то и дело краснея. Ей на ум пришло, поскольку тиф благополучно отступил от их двора, можно снять блокаду с посещений. Пускай Хвилипп с бесстыжими глазами обратно их навещает. Липе казалось, все уже прочитали по её лицу о зазорных мыслях и оттого пуще пунцовела. Сидели втроём за картошкой «в мундирах», не готовые к пиру и отмечанию внезапного воссоединения. Говорили благодушно, наслаждаясь присутствием друг друга, соскучившись по прежним «семейным» посиделкам.

Лавр делился накопившимися музейными новостями, посмеиваясь: едва вернулся, в бюро вручили двухдневный наряд на пилку дров – древности обождут. А он по изысканиям своим соскучился, по запаху старинных книг, по пленительному русскому языку, каким нынче не говорят, разве что поморы на берегу Белого моря. Подвал его завалили ящиками новых поступлений: стеклянная, медная и глиняная посуда навалом, без разбору, видимо недавно реквизированная. Чарочки, ковши, бокалы. Накидали поспешными руками и оставили. А он в куче битого особую фарфоровую чашку приметил. Надо дотошнее разбираться, но, кажется, большая удача – предмет из группы сервизов берлинского императорского дома.

Липа торопилась выдать свои последние новости: почём сущик на базаре, почём требуха. И как невозможно смотреть на стариков, обманутых обстоятельствами. Старики плачут, горше детей, непоправимей. Дети быстрее утешаются. А утешающий неутешного сам утешается. Тут принёс старичок-вдовец кольцо обручальное супруги-покойницы – последнюю о ней память. А цены за ночь так подскочили, что за колечко вместо полфунта масла дают стакан семечек. То ли меняй золото на семечки, то ли пустым уходи с рынка. И страшно видеть беспомощность разочарования в подслеповатых глазах. Почему-то завсегда в таких нечаянностях старики тоненько воют, а старухи – ревут и рычат.

Вита решилась-таки рассказать про приютское пополнение – мальчишек-сирот, вытащенных из распределителя. Правда, не упирала на своём участии, что в том особого – обычное дело. Но и малая откровенность вела к делу запретному, потаённому. Так и не нашла в себе духу открыться о поисках Сиверса не Бьянке Романовне, не домашним. Как же радостно ей снова видеть дома Лавра, большого, взрослого мужчину-друга, брата, осознавать ощущение прошедшей мимо беды и начало новой, светлой полосы жизни. Вот сидит совсем рядом, близко-близко, слава Богу, вернулся здоровым. Большое дитя с добрыми руками. Щурятся смехом глаза его. Весь вечер дурачится с Липой. А перед ней, Витой, даже, кажется, слегка бахвалится.