Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 270 – Галина Калинкина

Несвойственное раздражение сегодня отворачивало от ненужных, надоедливых баек. Испугали прошедшие от «головы» очереди слухи, что принимать будут «по букве». То есть вставай под ту букву, с какой начинается фамилия задержанного; и каждой букве назначат свой день. Если выглянуть из-за Прямой Спины, закрывающего необычным размером и ростом, пожалуй, повыше роста Лаврика, обзор, то можно видеть голову очереди перед «окном со списком». Господи, вот вспомнился Лаврик. Как странно, уход за больными и борение с чужой болезнью отвлекли Лавра от всего происходящего с его домашними дома и во вне. Спасительные минуты незнания. Знать, и не стоило и посвящать в её походы, не допустил бы.

В узком проломе-прямоугольнике, как обычно, виднеется грушевидное лицо писаря с идиотическим выражением и красными рыбьими глазами. В который раз на ум приходит мысль: гробовщики, копатели могил, охранники, надзиратели и писаря в тюрьмах есть заложники выбранной стези или даже самой судьбы. В «окне свиданий» – птичья голова с лицом несколько приятней. Тут писарь моложе возрастом и чище взглядом, с маленькими детскими губами. Видимо, пока не набрался ненависти к неубывающей очереди, исподволь разъедающей ядом горя его «должностное» нутро. Если посчитать по спинам, то до проёма оставалось семь человек. Возможно, и больше, за отходившими Вита не следила. Распределитель на Остоженке ей назвали, как самое вероятное место нахождения недавно задержанных арестантов. Сюда со всей Москвы свозят. Искать Бориса дома у m-me Сиверс неблагоразумно, да и нелогично по двум причинам: задержанных выпускают в исключительных случаях, тут не тот случай, не исключительный, и, должно быть, сама m-me давно вне города, если вспомнить рассказ директора о расчёте. Вита не задавала себе вопроса, что делать, если Сиверс не объявится в списках приёмника-распределителя и на следующий раз. Собиралась встать «на букву С», если слухи подтвердятся и очередь в действительности поделят. Пока предпринимала розыск, обнадёженная и утверждённая справками, выданными диром, как воспитателю детского приюта. Бьянка Романовна укоряла за самодеятельность. Приют и так регулярно пополнялся воспитанниками через Наркомат образования и ВЧК. Но чтобы воспитательнице добровольно посещать приёмник-распределитель, гнусную и мерзейшую инстанцию – где такое видано? Старый преподаватель словесности, ныне сотрудница красной трудовой школы, пеняя на излишность поступка, одновременно и восторгалась мужеством своей молоденькой коллеги. Вита же умоляла: «Прошу, никому не говорите! Вы, я и Несмеянов».

Свезло, семеро прошли торопко. Писаря Канцелярии готовились к перерыву на обед, гнали. Задержка произошла только с Прямой Спиной. У мужчины оказался неприятно-скрипучий голос, и вся его фигура не предполагала жалости; он как бы и сам в ней не нуждался. На отказ в свидании с невестой Прямая Спина яростно возмущался беззакониями и грозился жалобой в Наркомат внутренних дел. Из окна высунулась грушевидная рожа и вслед Прямой Спине орала, намеренно форсируя голос, что и самого «жениха» можно хоть сейчас закатать и упечь, как порочащего Советскую власть. Представитель той власти с отвратительной обнаженностью действий демонстрировал свою всесильность над беспомощным, громко выкликая часового. Мужчину быстро отпихнули от окошка «свои же» из очереди, едва убедившись в отказе: не задерживай, проваливай, не испытывай судьбы. Долго раздавались по гулкому дортуару возмущения скрипучим голосом. Той же силой очереди и Виту придвинули к «птичьей голове». Очередь недовольствовала предстоящей потерей трёх четвертей часа «на обед».