Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 268 – Галина Калинкина

Часы на новом месте – в соседней комнате, где кемарил в кресле – бесшумно отстукивали старое время: сутки за сутками, сутки за сутками. Секундные стрелки шептали: «мох», «порох», «шорох», «всполох», «врасплох», «переполох», «плох», «плох», «плох»…

В присутственных местах всегда особо жалеешь времени.

В длинной очереди мучительно сковывает ожидание и зависимость: боишься утерять свободу. Может быть, и дел особых нет вне присутствия. Может, очередь сейчас наиважнейшее твоё дело. Может, минуты незнания дают надежду. Но ощущение несвободы невыносимо тяготит. Здесь приходят на ум мысли, до поры отлёживавшиеся где-то неподалёку, но их черёд всё не наступал, вытесняемый суетой и спешкой. Может быть, ты прячешься за насущное, чтобы не оказаться беззащитным перед испытывающим, превышающим и неподвластным. А в долгом стоянии залежавшиеся мысли, наплывая, оттесняют сиюминутные, скорые, и овладевают тобой безраздельно. Похоже, так со всеми и происходит; очередь погружена в молчание и только изредка где-то возникает перебранка. Очнувшиеся от собственных размышлений прислушиваются к ссоре, с любопытством ловят подробности. «Бывалые» не дают ссорам перерастать в скандалы. Иначе «окно приёма» закрывается до следующего дня. Иногда стычки оканчиваются слезами, и тогда очередь надолго сосредотачивается на монологе плачущего. За время стояния все знают истории друг друга, подбадривают, дают советы, приводят примеры случаев соседей, дальних родственников, горемык и страдальцев. И только совсем бесцветные истории не привлекают внимания; как странно, «скучное горе» не вызывает сочувствия и поддержки.

Сегодня Вита стояла в необычном раздражении. Давно раздражал дортуар – убожество, уныние и скука. Временный приёмник-распределитель взрослых и детей-подростков, старше двенадцати лет, занимал бывший особняк лицея Каткова. Тут же расположился Совет детских приютов. Странное дело, при Советах пропали все люстры усадьбы: на лестничных пролётах, в рекреации и кабинетах, на сколько можно было видеть, всюду висели голые лампочки, кое-где прикрытые казённым раструбом из фольги. Устроители нового советского исправительного учреждения изрядно постарались испортить стиль ампир смелым пролетарским представлением о красоте и искусстве. Лепнина и пилястры ярко-красного цвета в сочетании с ядовито-жёлтыми, затёртыми верхней одеждой, стенами, лишь добавляли отвращения и тошнотворности напитавшимся их нелепостью, выходившим из духоты глотнуть воздух. Просителей удивляло, как сами они ещё не поглощены бесчисленными спальнями и гостиными особняка, превращенными в камеры каземата. Кабы не острая надоба, бежать бы отсюда, не оглянувшись.

Виту отворачивало от чужих, ненужных баек, но и на своём никак не выходило сосредоточиться. Пыталась вызвать во фронт отодвинутые мысли, ими огородиться от людского многоголосого, многоглазого существа, расползшегося по дортуару и лестнице здания. Взглядом то и дело натыкалась на примелькавшиеся за неделю лица, приметную одежду, застылые позы, отвлекалась на них. Вот старуха в капоте всегда сильно наклонена вперёд, как бы согнута пополам, и потому перед ней остаётся некое пространство, куда мог бы втиснуться ещё один проситель. Но так только казалось со стороны, потому как старуха почти всё время опиралась на посох, изредка выпрямляясь и высвобождая место. Сына её взяли за торговлю игральными картами. За спиной у Виты пыхтит женщина-гренадёр, потная и неухоженная. Она часто говорит о еде, часто жуёт корки, намазанные чесноком, чем вызывает неприятие или зависть некоторых из рядом стоящих. Ей положено раз в неделю свидание с сестрой, ожидающей приговора за спекуляцию сырыми спичками. За гренадёром прячется совсем юная женщина, востроносенькая, незаметная, и запоминается только тем, что похожа на мышь. Её мать обозвала пьяного милиционера жандармом. На площадке лестницы мужчина в драном френче затеял разговор о великой просветительской миссии большевизма. Впереди Виты сегодня прямая спина незнакомого мужчины. Мужчина, похоже, впервые «у Каткова». За полтора часа не шелохнулся, ну, кроме тех двух-трёх раз, когда очередь продвигалась на шаг-полшага вперёд. После ночных дежурств Вита дремала стоя, но через силу сбрасывала дрёму, всякий раз боясь уснуть по-настоящему и уткнуться в Прямую Спину. От человека исходило ощущение, что возле него кто-то только что умер. Прямая Спина и сам не походил на живого, из-под котелка виднелась нечувствительная бледно-землистая скула опущенной вниз, безвольной головы.