Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 253 – Галина Калинкина

— Виточка, не стыдно ли любить теперь?

— Когда же ещё любить, Мушка?

— По часам не любят.

— Любовь время не спрашивает.

— А всё же теперь душа песни требует!

— Пусть Лавр споёт про воеводу.

— Липа, так то же не песня. И потом, чего я один петь стану?

— Спойте, Лавр, вот и Костик Вам подпоёт.

— Про воеводу-то не пасхальная.

— Зато красивая. Спой, Лаврик.

— Когда невеста просит, как отказать. Споём, Котька?

Филипп устроил три стула в линию. Синее платье, голубое, вышитая белая блуза с рубиновой юбкой в первом ряду. Напротив них Константин подсел к Лавру, обнял за плечо и оба внезапно густыми низкими голосами затянули: «Послушайте вернии с любовию.

Господня глаголю страсти, такоже и си недели больша первые есть.

Якоже бо царь боле князя есть, а князь более есть болярина,

а болярин более воеводы, а воевода более сотника,

а сотник десятника, а пятьдесятник слуги.

Размыслите, братье: аще бы кто хотел орудовати ко царю,

то мил деется от меньших слуг и до последних, кто бы обестил его».

Пели слаженно, в унисон, с сокровением.

Вита, спрашивала себя, почему так затрагивает женщину мужское пение? Почему так беспрепятственно проникает в тело, как в сосуд, и бьётся внутри истомой, сосёт томлением, пока не возликует, не вознесётся мужской голос с живота на хоры?

Три пары девичьих глаз устремились на поющих: Мушка с нежностью и гордостью за Константина, Липа с восторгом и приглашением остальных восхититься – знай наших, Вита с трепетом и боязнью прямо посмотреть в лицо Лавру; вот вдруг глазами выдаст, как духовное её спадает под пересилившим телесным.

— Что вы псалмы великопостные затянули? Слушайте, какие песни у нас спивают, – едва парни приостановились дух перевести, перебил их Филипп. Тут всё внимание на него пошло. И Липа затрепетала: а не осрамится?

Филипп встал возле кресла, взялся за высокую спинку, театрально откашлялся. От Колчина пошёл насмешливый смешок. А парень чуб откинул, уставился в потолок, как в небе бездонное, и затянул.

Господу Богу помолимся,

Древнюю быль возвестим!

Так в Соловках нам рассказывал

Инок святой Питирим.

Жило двенадцать разбойников,

Жил Кудеяр-атаман.

Много разбойники пролили

Крови честных христиан.

Много богатства награбили,

Жили в дремучем лесу.

Вождь Кудеяр из-под Киева

Выкрал девицу красу.

На словах про девицу-красу все, не сговариваясь, взглянули на Липу. Та зарделась и не отрывала взгляда от лица поющего. Не скрыть, изумлена, не знала за Горой такого сильного голоса.

Господу Богу помолимся,

Будем ему мы служить.

За Кудеяра-разбойника

Будем мы Бога молить…

— Э, всё не то вы поёте, – встрял захмелевший Колчин. – Величальные надо петь. К свадьбе дело. Обручённые у нас. Ой, невестушка, дай я тебя поцелую.

От спирта Колчин разомлел, принялся руками размахивать, но вид его излучал такое добро и всеобщую любовь, что излишняя говорливость никого не обижала. Ребята, переглядываясь и подмигивая, никогда прежде не видавши Николая Николаича в подпитии, помогли ему перебраться в постель.

Часы били второй час следующего дня. Всюду погасили свечи. Задвинули печные вьюшки. Прасковья Пална перед иконой Вседержителя у себя в комнатушке шептала: «Слуху моему даси радость, зрению – зрение, памяти – память. Богу всякая материя бестелесна. Слава Исусу Христу, сподобилися Пасху видеть. Прости нас всех. Не остави раба тваво Константина и его наречённую».