Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 244 – Галина Калинкина

— Что же тебе в управляющих не сидится?

— Увольте, увольте. Не те порядки. Не те времена. Почему я не выношу большевиков? Помимо злодейской сути, они несносны своей бесхозяйственностью и технической безграмотностью. Высокие достижения загублены в невиданно короткий срок. А сами примитивного создать не в силах. Третью зиму как пропали котлы и радиаторы. Народ костенеет. Трубы разрывает. Воду не сливали. Элементарных вещей не в курсе. Вот приведут комиссара на замену, и я с непременным выдохом останусь на вторых ролях.

— А мог бы, казалось, на высокой должности здравые порядки установить. Противостоять мог бы.

— Бестолковости и примитиву я не потворствую. Не встану под скипетр бездарной власти. А противостоять и с моих подмостков сподручно. Да ты не слушаешь?

— Отчего же? Слышу.

— Чем озабочен?

— В нескольких околотках города вспышки тифа.

— Случайности? Очаги?

— Пока спорадические случаи. Но, боюсь, мы в шаге от эпидемии. И эта самая эпидемия разгоняется…

— Антисанитарией.

— Нет. В большей степени, упомянутой тобой бесхозяйственностью. Крестьянин сеять перестал. Он теперь в теплушках и на крышах ездит из одной губернии в другую. За хлебушком. Тиф на колёса поставили.

Следующий звонок и стук двери вновь принёс разочарование и Костику, и Лавру. Оба снова бродили неприкаянными, оба в белых, отутюженных рубашках, в костюмных брюках, незаправляемых в сапоги на городской манер. Кто-то позвонил в дверь и скрылся под дождиком. У порога осталась стоять корзина, не столь плотно набитая яствами, как в прошлые, допереворотные, времена. Но и по нынешним, коллективно счастливым временам, принесшая изумление и радость. Из корзиночки торчало горлышко заботливо упакованной в холстину бутылки, а на дне лежал пухлый свёрток бумаги. Между бутылкой и свёртком торчала карточка.

— «От счастливого больного с благоговением». Фу, как пошло и вместе искренне, – профессор смущался, но не скрывал: польщён. – Да тут Cabernet Sauvignon! И сыр губчатый. На стол, на стол ставьте.

— Чудеса! – Прасковья Пална приняла подношение из рук племянника, сложила на скатерть и принялась развешивать на каждый стул безукоризненно белые крахмальные салфетки. – Как дела с домашними твоими обстоят, Николай Николаич?

— Слава Господу нашему, живы и в некоторой даже безопасности. Сегодня, вот перед тем, как к вам направиться, заложил себе сходить в почтовое отделение. Представьте, работает. У них нет нынче празднику. Сдал открытое письмо жене, но пока на адрес доверенного лица.

— Не кручинься. Нынче ранние ласточки, а ранние ласточки – к счастливому году!

— Тётушка, не понадобятся твои салфетки. По-буржуазному как-то. Нынче салфетками приказано не пользоваться.

— Где не пользоваться? В советской столовой? Тут тебе не харчевня.

Прасковья Пална удалилась с видом уязвлённой княгини.

— Куда же запропастились наши барышни?

— Держи, Леонтий, свою мельницу. Жернова крутят.

— Правду ли ты тётке сказал про своих? Так ли всё благополучно?

— Что мне старуху обманывать? Слежу за линией фронта. Своих жду. А тем же временем, жаль, что фронт всё ближе к границам отходит. По сынам дюже соскучился. Особенно по младшему. Он ласков, как девка. И здоровьем слаб. Жалко его. Ему и внимания больше доставалось, при том всегда с ним приключались какие-то оказии. Один раз помню… Но только между нами. Ходили мы с приятелем на озера в Тюфелеву рощу. Взял дитё с собой на зимний лёд. У супруги еле-еле выпросил. Шести лет ему тогда не набралось. Тут язъ пошёл и щука. Увлеклись. Опамятовался, нет сынка. Туда-сюда, искать, аукать. С полчаса кричали. И туча снежная зашла, снегопад, метелища. Кутерьма кромешная. Уже и сани разъехались в разные стороны, кликать пропавшего. Отыскал я его неподалёку в сугробе. Он гулял, гулял по кромке и уснул возле тропы. Промёрз. И мошонка застыла, жаловаться стал, запищал, заплакал. Ну, снял я рукавицу свою и на мошонку ему под порты надел. Так и приехали мы в санях под ночь, два снежных человека. Потом болел с неделю. Супружница всего меня изъела. Теперь почти взрослый, а поминает мне ту рукавицу, смеётся.