Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 240 – Галина Калинкина

Четырех часов сна хватило. Лавр и не ложился бы после великой радости встретить Воскресение Господне. Но сморило в домашнем уюте, едва добрались до постелей. В предыдущие ночи сон не шёл. Апрель бередил голову; в ночные часы подступали мысли, разрушающие и без того неспокойное состояние духа: объявлялся пропавший Сиверс, вставали перед глазами строчки донесения в ЧК, мучило расхождение с Витой. Что-то стояло между ними, мешающее, непреодолимое, не дающее открыться и сблизиться. Лавр готовил девушке подарок на Пасху, а на Страстной всё испортил: накричал и сам остался не рад. Мысль об опасности, какой Ландыш себя подвергала, явившись в квартиру арестованного белого офицера, будто с ног его сшибла, будто на морозе ушатом ледяной воды обдала – так он испугался за неё. Увидел в глазах непонимание, чуждость, недоумение: «Вы, кажется, возомнили меня своей собственностью». И отступил. Но поздно – отдалились. Сейчас бы перевернуть стол на бок или на попа поставить, да оценить повреждение кабриоли. Но сна Коськиного нарушить жалко. Отношения людские запросто, как стол, не перевернёшь, не поправишь брешь долотом.

Должно быть, Липа давно хлопочет в кухне с Прасковьей Палной. Она пришла сюда сразу со службы, подремала ли? Вскоре должны объявиться Колчин и Подопригора. Костик ждёт Мушку. А Лавр всех больше хочет видеть Ландыша, как будто не видал единственных в мире глаз среди белоплаточниц сегодняшней ночью на Крестном ходу. А вот глаз брата молочного он среди паломников действительно не отыскал. Неужто Дар нынче на той, другой, – комсомольской Пасхе? На клубной всенощной с «поповским» парадом, клоунами, горнистами, с пошлыми ростовыми куклами. Правильнее было бы так, что и в храме, и в гостях они вместе с братом-молочником. Да вот кривда между ними пролегла. В число приглашённых наверняка вошли бы Дина и Сашка. Но двое влюбленных спешно снялись с места – угрожающие обстоятельства. И пока нет известий, благополучно ли добрались до Петрограда. Вот Костик назвал Сашку легкомысленным, не поверил поэту. А стихи его наизусть шпарит.

Да, Костик прав, в жизни важна внезапная решимость, какой иному не достаёт. Но требовать от человека непременно героического нельзя. Не всякому быть от рожденья героем. Намерение подвига возможно только в каком-нибудь шестилетке. Вот он сам, Лавр, наедине, перед собою, может ли назваться героем? Вряд ли. Кто он, не воевавший на фронтах? Не борющийся в открытую с властью, какую не признаёт и органически не переносит. Типичный обыватель. Злопыхатель даже, с их взгляда, восторженных и весёлых. И он не принимает их нового. Всё рушится и строится одновременно. Но он не может разделить с ними радости разрушения. Вся разность с ними – весёлыми и восторженными – в том, что они строят на пустом месте, а он не видит, не чувствует пустоты. Их пустота обескураживающе примитивна, не органична и не ограничена ничем. Для него нет пустых мест, всё занято прошлым. Разрушенное хочется подлагать под строящееся в надежде вернуть потерю.

Ему указывают на нелепость поведения, мол, бессмысленно сопротивляться на четвёртом году советизации. Новая противоречивая действительность угнетает. Принудительная усреднённость и насильное осчасливливание усиливают позыв к свободе выбора. Навязанный выбор, даже если поддашься ему, всё равно не станет твоим собственным. Между давлением и выбором есть секундочка паузы, когда восстаёт твоё я. Лавр не мечется. Он не на перепутье. Внутреннее понимание того, от чего отступаться нельзя, оголяет и подсказывает ему за что держаться, на чем стоять. Вита такая же. Они даже не выясняют, в чем право старое время, в чем неправо новое. Новое просто плохо для них обоих. Неприемлемо. За ними стоят их ушедшие. Вереница давно и новопреставленных, каких не обмануть, не предать. Правда нужна Тому свету. Правда давно найдена.