Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 198 – Галина Калинкина

— Гаси.

Накал в лампе пропал одновременно с тем, как погас язычок свечи на столе. Шаги впотьмах до окошек на террасу дались с трудом, ноги как водой налились. И почему ночью всякие страхи верх над человеком берут? А на свету рассеиваются и кажутся нелепицей. Близкий стук повторился. Тень за стеклом колышется полотнищем, как вымороженное бельё на ветру.

— Кто там?

— Отворите.

Голос, его голос! И тень из полотнища вытянулась длинной грушей Таврической. Лавр!

Вита отвела щеколду. На террасу шагнул незнакомый мужчина, потом женщина, за ними Лавр. Двое спешно нырнули в тёмный проём кухни. Лавр пропустил Виту и запер одну за другой две двери.

— Не зажигайте света!

В темноте голос Лавра слышался глуше, взрослее, с нотами, каким невозможно не подчиниться. Две тёмные фигуры посреди кухни неприютно жались друг к другу, ожидая сигнала, что дальше. Вита занавесила окна на двор.

— Липа, проводи в зал.

Лавр заглянул за занавеску. Флигель во дворе веселился окнами, слышался гомон и нестройная песня. На дворе никого, пасмурно и безлунно.

— Частушки, что ль, учат?

— Второй час так.

— Шёл от горки… а там двое к воротам подходят, номера домов глядят. Спросил, ищете кого. Женщина ответила, что узнаёт меня. Так я их кругом провёл, чтоб от швецов не видать было.

— Кто они?

— Сам не понял. Но ищут Вас. И хоронятся.

— Пойдёмте. Нехорошо оставлять.

Когда и в зале плотно свели гардины, зажгли свет под абажуром, Вита увидала бледное лицо мужчины, попеременно оглядывающего её и Липу, и всё же остановившего взгляд на ней. А из-за его плеча улыбалась m-me Сиверс. Мужчина посторонился, и m-me радостно обняла Виту.

Лавр забрал у гостей полушубок и шубку, пошёл за дровами, подтопить печь. Липа, собираясь накрывать на стол, тотчас приметила: гости на образа не перекрестились, поклона хозяевам не отдали – безбожники в доме.

Мужчина оглядывал комнату, пытаясь понять по предметам и обстановке, что за люди, что за дом. М-me пристально рассматривала «Бехштейн» в углу. Бюргер гарцевал возле игрушечного домика, бюргерша не показывалась, обещая продолжение непогоды. «Макарий» прохрипел три ноты, передвинув стрелки на десять с четвертью, и замолк.

Наконец, вчетвером уселись за стол. Липа, пятая, присаживалась и снова отбегала, позабыв то плошку с мёдом, то морковные битки, то сухарики. Мчалась с кухни обратно, боясь слово пропустить. Кто ж такие? Что же ночью? Что ж с задков, с саду?

Разговор начал мужчина, представившийся Борисом Сиверсом. Речь его была неспешна, голос густой, поставленный, а во взгляде тревога, нежность и что-то помимо, чувственное и беспокоящее. Штатская одежда не скрывала военной выправки. Вита знала, что m-me бездетна, полагала, что и одинока. И вот теперь этот «нездешний офицер», достойные манеры, стать. Неожиданно и не к месту выплыл образ тевтонского рыцаря. За столом говорили несколько человек, но с одного пристального взгляда пытливых глаз гостя стало понятным: диалог идёт между Витой и Борисом.

— Слышу умопомрачительный запах ванили. Опрокидывающий в прошлое из нынешних чертовских дней.

— Да, обнаружили остаток. Теперь всюду у нас ваниль, даже в морковных битках. Видимо, пока не кончится.

— Я полагаю, нахожусь в доме друзей. Потому попытаюсь объяснить вторжение, не таясь.