Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 195 – Галина Калинкина

Под вечер возвращаясь домой, срезал угол у Пятницкого кладбища, потом срезал часть пути у базара и, наконец, дошёл до мостка и горки. Завиднелся храм в сумерках и блуждании редких снежинок. Звезды матово поблёскивали на чёрных куполах. Колокольня остыла после утреннего жаркого звона. И, переходя речушку, огибая гору, выбираясь снеговыми траншеями нынешней обильной на снег зимы в свой проулок, отбросил мысли о Даре, Тоне, Костике, Мушке, отбросил все, кроме одной.

Утренняя проповедь о.Антония поразила горечью.

Слыша о разорении других храмов в Москве, ни разу не забоялся за свой храм, где погружательно крестили, откуда разносили Четверговый Огонь, богоявленскую воду, где вынимали частицы из просфор Агничной, Богородичной, Иоановой, откуда когда-то, в неправдоподобно далёкой жизни, увела его в свой домишко на окраине Вася-Василиса, разноголовая, местная полудурочка, жалкая и добрая. Не боялся за свой храм, потому что невозможным казалось всякое посягновение, потому что иерей – уважаемый в округе человек, потому что причт силён, потому что приход немал и крепок, потому что староверы – они испокон веку на отшибе, далеки от властей. И нынче утром такая тревога, такая боль неизбывная в устах настоятеля.

Поговорить со священником о тревожащем не вышло и у Константина. Костик и сам подпал под действие проповеди настоятеля, голову повесил, насупился. Разумно решили: другое время выпадет для разговора. Иерей быстро ретировался со службы. Потолкались на крыльце, с Павлом-головщиком распрощались, протодиакона не стали останавливать, согбенно ушёл дьячок. И оба отправились в Последний переулок. И тут гул колокольный настиг, пошёл по головам. Гудение металла нарастало. Удар в било, кампан и клепало. И Полиелейный с Косоухим грянули сверху, обрушились в полную силу: вставайте, люди, вставайте, люди, вставайте, вставайте, вставайте, люди, вставайте, люди, вставайте. И вправду встали люди, всколыхнулись, выпрямились, в грудине что-то перекатывая горячее и шипящее, навроде ядра пушечного, невмещаемого, продыхнуть и сглотнуть не дающего. Ни глядеть, ни уйти невозможно. Слёзы в глазах стынут. А благовест бьёт, бьёт. Калина-сторож бородищу закинул в небо, на верхотуру. А рядом братья Буфетовы головы задрали, давно такого перебора не слыхали, хотя один из них в звонарях тут третий год.

И казалось, к тебе тот колокол возопил, прохожий, мирянин, прихожанин. К тебе. И голос с амвона к тебе обращён: правду нужна Тому Свету.

И посмотрит Бог твой, как отдашь ты храм Его и Престол Его.

Федьку Хряща замучила изжога. Жжёт нутро. И хлопоты навалились.

На водокачку нагрянул с проверкой финансово-хозяйственный отдел Исполкома Моссовета. Нагрянул не просто-напросто, а по вопросу передачи двух зданий Бахрушинского приюта в собственность Алексеевской водонапорной станции по предложению самого же «красного управляющего» – Кима Хрящёва. И что тут проверять, окромя воды в трубах? Идёт вода, товарищ комиссия, идёт. Будьте любезны, убедились? Так гоните свои шары отседова. Бумагу подписуйте об итогах и восвояси. Но финхозотдел сворачиваться не спешил, рыскал по станции, заглядывал во все углы, в цеха, в котельную, в щитовую, в малярку. Не забыли и про контору, общаясь с персоналом, рабочими и служащими. Ким рычал, гундосил пуще прежнего, срываясь на подвернувшихся под руку. Загонял «снеговой отряд» по разнарядкам, когда уже собственную территорию станции расчистили до земли. Курил до отрыжки. Не один стакан воды с содой выпил. Изжога не унималась.