Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 199 – Галина Калинкина

— Чаю, пожалуйста.

— Благодарю! Довольно странно вот так вторгаться под ночь, предварительно не сговорившись. Но у меня исключительные обстоятельства.

— И сухари, и мёду, пожалуйста.

— Порою с человеком происходят странные поворотные обстоятельства, каких предвосхитить не в силах. Ищет правду, ищет выход, ищет сведения за тридевять земель, а вот, они у него под рукой. Но невдомёк. Понимаете ли Вы меня?

— Ничуть. Только почему-то очень тревожусь. Будто на пороге чего-то значительного.

— В городе я около двух месяцев. Дольше мне здесь оставаться опасно. Да и хлопоты почти завершены. Ехал в Москву с поручением и двумя личными целями. Одной, кажется, вот только что достиг. Другая требует некоторой подготовки, чем, собственно, я и занимался всё время пребывания в городе. И вторая цель, видимо, не будет достигнута. Я искал сына. Да, сына. И потерпел фиаско. Простите косноязычие, путано говорю. Мы раздобываем проездные документы, обещано к Благовещенью. А потом отбываем с m-me Сиверс. Почти всё готово. Едем в Келломяки к дальней родне. Право принадлежать к фамилии местного железнодорожника Сарелайнен я купил за фамильный перстень Сиверсов.

— Сарелайнен переводится как остров. Мы теперь Остров. А из Финляндии нам весь мир открыт, – голос m-me Сиверс доносился до Виты будто через стеклянную банку. Слух чётко выхватывал только обращённую к ней речь Бориса.

— Вы похожи на мать?

— Да. Вы знали мою маму?

— Нет. Просто предположил. Я имел Ваш адрес. Ходил на Сретенский. В квартире тридцать три мне никто не открыл. Беспокоить соседей не решился. И так во дворе странно откликнулись на мои расспросы. Попал на неприятного человека, пустоглазого. Он любезничал, но смотрел страшно.

— Вероятно, Вы попали на подборщика или контролёра. Дом под выселением. Красные конторы въезжают. Мне что-то подобное рассказывала подруга, она до сих пор проживает в своей квартире. А я вынуждена была съехать. И вот с осени здесь.

— Передайте, пожалуйста, сахару.

Почему же и Лавр говорит глухо, будто через стеклянную банку. Странно, странно. Надо потом спросить. Потом.

— Во второй мой приход на Сретенский постигла та же неудача. В окнах квартиры нет признаков жизни. И занавесок нет. Решился подняться. Но что-то остановило звонить в тридцать третью. Прошёл выше. А когда уходил с бульвара, определил заметную личность: за мной дворник увязался. А ведь дворники здесь отменены, что за глупый маскарад. От дворника я ушёл. Два проходных двора, подножка трамвая. Несколько лет не навещал Москвы, но неплохо знаю свой город. Только теперь он перестал быть моим. Разительные перемены. Таким заплёванным и обгаженным прежде не был.

— Вы приходили к дому в третий раз?

— Нет. Я понял, что квартира пуста. Тогда наведался в семью к знакомому капельмейстеру. Напрасно. Только посеял в его жене подозрение.

— В капельмейстерах служил восприемник моего брата.

— Я знаю о случившемся с Вашим братом и матушкой. Приношу соболезнования. И вот когда я отчаялся, внезапно пришло поворотное известие. Моя супруга знала, что помимо своего сына я разыскиваю молодую девушку – дочь однополчанина. Но я не называл имени. А когда в разговоре с нею спустя почти два месяца, представьте, два месяца – я произнёс его…ваше имя…

— Когда Борис произнёс имя Вивея, Вита, я была поражена.