Онлайн книга «Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне»
|
Наконец, ещё в происшествиях: извозчик Максимилиан Жаффе, крестьянин из Туреня, был найден убитым у северных ворот кладбища Пер-Лашез. Неоднократно поражённый ножом в живот и самоё сердце, Максимилиан Жаффе с пребольшой вероятностью пострадал от рук не пожелавшего уплатить за извоз безумца… Максимилиан Жаффе, Максим… Чёрные строки волнуются, наплывают друг на друга. Я вижу, как Аникушин врывается в Перчатку, грубо обыскивает кучера Максима… Ах, ты!.. Где остальное, прыщ?.. Никакие объяснения ничего не значат – вина доказана серебром. Аникушин требует, требует бриллиантов, как требовал от меня, и – в живот и в самоё сердце… — Не плачь, не плачь, Ляленька, тебе очень больно? Танюша не видит, не понимает: я смеюсь, я очень рада, что безумец поразил в живот и в самоё сердце Максимилиана Жаффе. Пусть же безумец поразит ещё десятерых максимилианов, но пусть тот, у кого отняли серебряные часики, будет невредим. Выпьем за это, Танюша! – а она: не плачь, не плачь, тебе накапают капелек… И я выпиваю за это из горькой, очень горькой чаши лауданума. — Женечка всем сказала, что ты… что ты нарочно из окошка выпрыгнула, чтобы погубить неродившегося младенчика… как же так, Ляленька, как же так… мне ничего не говорят, сестрицы-монахини молчат… Чей же он был, Ляленька? Почему ж ты мне не откры… Я б тебе помо… не надо бы… Это его, Ляленька, его?.. Он прихо… его не пу… Чёрная река, золочёные берега …Танюша принесла пирожки. Она побаивается моей бесноватой руки, вспухшего лица, царапин… Мне больно говорить: болят ушибленные грудь, левая ключица. После молчания Танюша с робкой улыбкой – та призвана обозначать, что мне должно быть приятно услышать следующее известие, – говорит: — Ляленька, ты не знаешь, наверное… твой любимый Илья Ефимыч Развалов на той недельке немножечко пострадал… опять-с… когда ты там-с… ну… В общем, мы везём ему от всех наших гостинчик на выздоровление: я, Женечка и другие… От школы тоже, думаю, повезут. У него вторничек – приёмный день… Соберём корзину вкусненького, потом открытки, знаешь, подарочки, всякую всячину… Женечка и девочки вложат свои карточки из фотоателье – они их подпишут, как почтовые открытки, знаешь… В общем, я могу взять твой сборничек тоже, подписать у него для тебя-с… Может быть, встретим в Пасси ещё кого: этого молоденького поэта, Бунина, он из дворян… или Бальмонта, хотя он же не такой авенантненький, как Развалов.... Как могу я ответить, если я даже не нахожу себя? И снова: я же так больше не могу, не могу, не могу, не могу… Разум мой мал, точно ягодка облепихи: он барахтается в корыте телесного беснования. Я же не могу так, не могу, не могу, не… Танюша смотрит на меня, как на ядовитого скорпиона в стакане компота, и с грустью уходит. И мне грустно, и мне хочется уйти, Танюша, маленькая подлая Танюша, – но куда мне уйти от себя? от моей ядовитой головы? от тошноты моего ушибленного я?.. Я же так больше не могу, не могу, не могу… Кажется, я нарочно не считаю дней. Под моей кроватью течёт чёрная река, а по чёрной воде лежит чёрный туман. Кровать плывёт подо мной, и я только: так же больше невозможно, невозможно, невоз… В следующее своё посещение Танюша притаскивает карточку из фотоателье: плотно-картонную, с названием ателье, отпечатанным золотом. О, маленькая благородная Танюша, она давным-давно простила мои скорпионьи повадки. Она желает накормить меня своим благородством, пока у меня не отвалится голова. |