Онлайн книга «Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне»
|
— Ах ты, миздрюшка сухотная, я же проверю, Развалов, я проверю… Это ты думаешь, что у тебя громкое имя или слава, а для меня ты нуль без палочки! Нуль! Если брильянтики у вас, вам с Ляленькой лучше заранее выпить яду. — Ты уже лёг, Илья? Девицу ж в конце концов всё-таки увезли из нашей аптеки в настоящий лазарет. Лишь бы не в Сальпетриер[91], хе-хех. Чем это у тебя пахнет? Ты что, снотворные капли пил?.. Хорошо, что ты с нами не пошёл: она, судя по всему, упала себе на руку, сломала, конечно… Порезалась вдобавок… Крови, как на живодёрне… Я сам ушел скорее, как всё устроилось. Наш аптекарь с ней поехал, ещё и руку ей придерживал. Завтра о ней справимся, хорошо? Тоже ж уникум: как она упала, да? Была в Пасси – и к тебе не зашла, да, Илья? Ладно, теперича спать, а то всё какие-то девочки кровавые в глазах… Тем-то после всего до утра свою аптеку отмывать – не переотмывать… * * * О, кого в острожной яме Побивает чернь камнями?.. Сгорблен, кто стоит, Пряча на груди младенца?.. Дай же, дай же присмотреться… А, так это твоё сердце! Под холмом груди Ты его похоронила, И над гробом приклонила Сетуя, чело. Где твои стоят колени — Взвился храм до звёзд из тени, Но – раздроблен, изувечен, Вдребезги разбит. В каждом сколе золочёном С храмных витражей бездонных Отразился лик Мадонны. Явлен на крови, Лунной бел он чистотою И очерчен краснотою Маков рдяных в чистом поле. О, благослови! — И ты, видя нас, болящих, На твой лик из тьмы лятящих, Ради нас смолчишь. Только рук твоих коснёмся — Между нами мрак сомкнётся, И мы вновь одни. Post supplicium (лат. после казни) …Ночь длилась, длилась и не могла закончиться. Когда мне во второй раз дали спиртовых капель, стало легче терпеть нескончаемость ночи. Домой меня отсылать не стали. Говорили: возьмут адрес и отправят кого-нибудь за сменными вещами. Платье моё с обрезанным рукавом, задубившееся кровью, унесли, а меня завернули в рубаху, вроде китайковой, в пол, похожую на саван. В ней я и лежала в темноте. Не хочу вспоминать, больно ли мне было. Скажу лишь, что проснулась ещё до рассвета от боли. Рассвета какого дня? Обмотанная, толще прежнего в три раза, левая рука лежала в перевязи и зло бесновалась в глубине повязки. Пришла старушка в белом – монахиня – и обещала, что мне привезут сменное платье и нужные мелочи. Я не могла писать много: черкнула строчку-две для Танюши. Приехала Танюша: было видно, что она плакала. Её участие, её нежность раздражали меня. Каждая её ласка маленькой пчёлкой жалила в мою побеждённость, розовую и воспалённую. Я чувствовала себя уродливой, слабой, изгаженной. Моё тело гужом транспортировали от Сорбонны в Пасси и, разбитое, из Пасси обратно на левый берег. А где я, где я в этом теле? Как отыскать в нём меня? Я не знала. Моя телесная тварность изверглась, как Кракатау, и совершенно сожгла меня. Я теперь не узнавала саму себя в толпе. А потом Танюша сказала: — Лялечка, ангельчик, про случай в Пасси даже напечатали в газетке, вот, почитай… И протянула мне газету. Писали: русская девица-курсистка выпала со второго этажа и осталась жива. А потом: происшествие в русском квартале Пасси – молодая девица сорвалась с окна, и прочее, и прочее… а известному русскому поэту Развалову, едва не погибшему несколько дней назад из-за воровского нападения на русских литераторов, наутро после злосчастной ночи вправляли вывихнутое в суматохе плечо. Виной всему необъяснимый афронт, претерпеваемый русскими в Париже от самой судьбы… |