Онлайн книга «Золото и сталь»
|
Слова, произнсённые с придыханием и просчитанной горечью в голосе. Очередной ход в игре, ещё не мат, но уже шах. Лисавет оглянулась – не смотрит ли кто, – сделала шаг к нему и провела острыми кончиками пальцев по его лицу, от скулы к подбородку. Бюрену даже не пришлось играть, он затрепетал инстинктивно, от внезапности прикосновения и от мгновенно накрывшего желания. Oh, mon dieu… — Вы не друг мне, но вы мой ангел-хранитель, любезный мой Иван Карлович, – произнесла Лисавет лукаво, она ведь прочла его тотчас, как простенький любовный роман, – пока что я могу лишь молиться за вас, каждый вечер, перед тем как лечь спать. По-другому мне не отблагодарить вас никак, за вашу ко мне милосердную склонность. Чтобы не погубить вас, мой добрый ангел-хранитель. Но когда-нибудь, видит бог, судьба подарит мне шанс и поцеловать – кончики ваших крыльев. Карты, брошенные на стол, её открытые козыри – престолонаследие, sang royal. И несомненная женская привлекательность. Бюрен поймал возле своего лица её руку, прижал к губам и потом ко лбу – ставка его сыграла, прикуп был скушан. Кажется, у дипломатов подобное называется «протокол о намерениях». Бастард курляндского шталмейстера и байстрючка русского царя – отчего бы им не поладить? Пустой дом, опечатанный, выморочный, конфискованный в казну. Хозяин дома три дня как помер на дыбе, семья его – на пути в Охотск. Дом по русскому закону подлежал разграблению, растаскиванию, делёжке, и любезный инквизитор Ушаков в знак нежнейшей дружбы предложил обер-камергеру первым выбрать из обстановки всё, на что у того ляжет глаз. Такое, в некотором роде, право первой ночи – для доброго друга. Ведь все так любят – обер-камергера. Назавтра явятся прочие избранники, чей номер – второй, и тоже потащат картины и мебель, как сороки. А всё, что останется, – пойдёт с молотка. Обстановка хранила болезненные приметы изгнания, скорого отъезда прежних хозяев – вещи раскиданы были кое-как, всё то, что вырвано было из рук, отнято, не дозволено взять с собой, драгоценные мелочи, семейные сокровища. Раскрытые шкатулки, коралловые нити, кровавым многоточием сбегающие с комода, фарфоровые фигурки, заплетённые в паутине валансьенских кружев. Дом, брошенный до поры, до завтрашней поживы, пребывал в летаргии. Или в последнем сне, словно свежий, тёплый, но уже остывающий труп. Следы чужого, пропащего, канувшего быта – острые коготки, больно ранящие чувствительного человека. Бюрен, благословлённый грабитель, с невольной тоской смотрел на приметы недавно растоптанной жизни – смятые ленты, забытую на подзеркальнике перчатку… На столике у кровати стояла фигурка, фарфоровая, с глупым лицом, с надписью сусальным золотом – «любимому»… Часы на стене заиграли, как ни странно, удивительно впопад – «Ах, мой милый Августин, всё прошло, всё…» Здесь было так сумрачно и сонно, словно на дне пруда… Бюрен потянулся – в тёмном алькове, на смятых перинах. Пели часы, за ширмой лилась вода. И не лень же мыться ему – после каждого раза… — Согрей меня! – Рене вылетел из-за ширмы, холодный, дрожащий, скользнул к нему под покрывало и прижался всем телом, греясь. – Часы играют, значит, у нас ещё полчаса… Белокурый хвост растрепался, рассыпался по плечам – из «катогэна» получился «аллонж». Рене прижимался к нему, заполняя собою, как речная вода, все выемки в его теле, и щекотал его шею – горячим дыханием и острым кончиком языка. |