Книга Черный Спутник, страница 95 – Елена Ермолович

Мора покосился на гобелен – не вернулся ли глаз – пантерой пересёк комнату, склонился над креслом Рене, сгрёб в охапку своего хрупкого учителя и с чувством поцеловал. Тот вывернулся из объятий и произнёс с добродушной брезгливостью:

— Вот уж не думал, сынок, что и ты у меня окажешься – buzeranti…

В просторной прихожей дома Мегид Мора и Лёвка упражнялись в фехтовании. С милостивого разрешения хозяйки у пустотелых рыцарей были отняты их тупые мечи, и теперь фехтовальщики отрабатывали выпады, преследуя друг друга на мозаичном полу. Рене сидел в кресле, симулировал арбитраж и время от времени награждал фехтовальщиков язвительными комментариями.

Рене этим утром умирал от мигрени, но, как гордый потомок крестоносцев, не подавал вида. Всю вторую половину ночи Рене простоял у раскрытого окна, ожидая Мору – тот, после благословения учителя, той же ночью вылез в окно и устремился к дому Кошицев исправлять содеянное.

Рене обо многом вспомнил и передумал, вдыхая влажную апрельскую морось, запах прошлогодних листьев и оттаявшей земли. Ледяная петербургская весна, снег за окном, крылатый всадник на лучшей в городе лошади… Jeune ´etourdi, sans esprit, mal-fait, laid… Кровь на губах, и человек, уходящий по анфиладе комнат – прочь, навсегда. Наверное, именно за воспоминания он и расплачивался сейчас этой утренней мигренью.

Мора вернулся, и Рене помог ему влезть в окно, хоть и не было в том необходимости – Мора перемещался по карнизам, как кот.

— Вы ждали меня, папи? – удивился Мора.

Он закрыл ставни и задёрнул шторы.

— Всё-таки я виновник твоей эскапады, – признался Рене, забираясь, наконец, под одеяло. – Герр Кошиц будет жить?

— Должно быть, выживет. Я всыпал митридат в воду в стакан на его прикроватном столике, дед проснулся от шороха, и я даже видел, как он выпил эту воду. – Мора уселся на свою кровать и принялся раскачиваться на матрасе. – Папи, не спите. Я ведь не зря ходил. Плаксин приехал – я видел возле гостиницы его лошадь.

— Вот именно его лошадь? – не поверил Рене.

— Я же цыган, папи, – напомнил Мора. – Есть надежда, что завтра мы покинем этот проклятый Армагедвальд.

И вот Мора порхал, как бабочка, демонстрируя выпады и туше, а Рене умирал. С галереи сошла Аделаиса, румяная и свежая, словно богиня утренней зари, и опустилась в соседнее кресло.

— А почему вы не фехтуете, Рене? Я могла бы вызвать Кристофа, вам в пару, или даже сама…

— Я слишком стар для таких экзерсисов, фройляйн, – устало отозвался Рене. – И потом, я теоретик в этом деле, но не практик. В Лифляндии у меня был учитель фехтования, и я чуть не остался без глаза, как принцесса Эболи.

— Разве Шкленарж – лифляндская фамилия? – делано удивилась Аделаиса, и Рене отвечал ей всё так же устало:

— Вы же давно всё поняли, фройляйн, оставьте в покое бедных Шкленаржей.

— Я догадалась, что Алоис не ваш сын, – задумчиво произнесла Аделаиса. – Вы немец, он француз, вы дворянин, а он – бог весть, но точно не дворянин. Я же вижу, как он фехтует – как пират.

— Агрессивный кёнигсбергский стиль, – оценил Рене, – по-своему хорош, ничего лишнего.

Бесшумно приблизился Кристоф, протянул Рене записку.

— Прошу прощения, фройляйн Мегид… – Рене распечатал записку и пробежал глазами. – Наш банкир прибыл в гостиницу. Этим вечером мы должны отправиться дальше, в Вену, все вместе. Боюсь, ваш чудесный портрет так и не будет закончен.