Книга Саломея, страница 84 – Елена Ермолович

Фишер сощурился и вдруг отрицательно покачал головой, мол, нет, не в здравии и не обе.

— Вы будете первым Леталем, принятым в клуб лекарей, — пообещал он многозначительно. — Я всё для этого сделаю, в память о прежней нашей дружбе.

— А отчего вы не приняли в клуб моего предшественника Фалькендштедта? — спросил Ван Геделе. — У него-то наверняка не было недостатка в рекомендациях. Я слышал, он даже имел обширную практику в городе.

— Фалькенштедт совершил роковую ошибку, стоившую ему репутации, — вздохнул лейб-медик с напускным сочувствием. — Он взялся мумифицировать головы двух казнённых преступников. Мэри Гамильтон и Виллима Ивановича Монца. А я дружил с Виллимом Ивановичем, да и не я один. Виллима Ивановича многие любили. Мумификатор навсегда отвратил от себя умы… А вы, мой друг, приходите с рекомендацией, и будете в клубе.

Ван Геделе согласно кивнул и уже откланялся, распрощался, когда бестия Фишер крикнул ему в спину дребезжащим весёлым фальцетом:

— Дочку, дочку поцелуйте от меня!

Доктор сбежал с крыльца, сделал знак кучеру Збышке, чтоб тот следовал с каретой чуть позади, и неспешно, играя тростью, пошёл по набережной. Солнце наотмашь било в глаза, и Мойка, промёрзшая за зиму, кажется, до самого дна, лежала впереди русалочьим хвостом, в чешуе из жёсткого наста.

Сегодня у Якова Ван Геделе выдался день безрассудства и отваги. Утром он навестил пациентку Ксавье, пепельно-розовую, жемчужно-бледную в гнёздышке белых подушек, послушал сквозь рубашку негромкий бег её сердца и так расхрабрился, что пригласил мамзель на свидание. На Царицын луг, на завтра, в компании Осы. Конечно, то было бы не совсем свидание, но уже что-то, что хоть как-то толкнуло бы их друг другу навстречу.

Потом был Фишер, с полусогласием, полуотказом. Ван Геделе решил, что он хочет в клуб лекарей просто из вредности, назло давней традиции — не принимать Леталей. Нет, вы примете!..

Дома по обеим сторонам реки стояли такие — апофеоз роскоши и гордыни. Фасады их походили на физиономии хозяев-царедворцев, лукавые, спесивые, в жемчужной пудре, в обрамлении накрученных локонов. Напротив, через речку, красовался дворец — словно улыбка Психеи, воздушный, легчайших пропорций, хрустальный, зеркальный, медово-золотой на солнце, с перевитыми на фронтоне двумя серебряными вивернами. Яков узнал виверн — точно такие химеры переплетались когда-то и на одном московском фасаде.

Доктор крикнул Збышке, чтоб тот переехал подальше, по мосту, на другой берег, а сам побежал напрямик через речку, по холопской протоптанной тропке. Семь прыжков, три взмаха трости, и он очутился на том берегу, возле ажурной, в сахарно-ледяной глазури, ограды.

День безрассудства и отваги просто обязан был продолжиться в этом нарядном проклятом дворце.

Архитектор Растрелли начинал, кажется, ещё и как художник-портретист, но потом с этого поля его вытеснил ревнивый деспот Луи Каравак. И архитектор отныне писал портреты — проектируя дома, отточенными линиями фронтонов, пролётов и сводов очерчивая неповторимые абрисы собственных заказчиков. Вот и этот дом стал похожим портретом своего хозяина — утончённый, прекрасный, но с однажды вынутой прочь душою.

Так думал доктор, отдавая в прихожей лакею шубу, шляпу и трость. По лестнице сбежал к нему с верхних этажей знакомый дворецкий, и Ван Геделе весело его приветствовал: