Книга Саломея, страница 81 – Елена Ермолович

— Изволили отбыть, с дукесс Лопухин, марке Ботта, вёв Ягужинска…

Француз он был, что ли, этот дурак шпион?

— Чёртова кукла, putain d’ange! — в подарок шпиону по-французски ругнулся герцог и пошёл прочь, на место.

Шпион, почёсываясь, глядел, как серебряное сияние тает в темноте коридоров, делаясь всё слабее и дальше.

Ровно в два пополуночи Цандер взошёл по парадной лестнице нарядного и изысканного дома Лёвенвольде. Маленький дворец спроектирован был в своё время знаменитым Растрелли, и тонкий вкус гениального творца мерцающим, играющим отблеском отражался во всём — даже в изгибе лестничных перил.

Высокий и дородный дворецкий, с лицом значительнее, чем у большинства кабинет-министров, молча проводил Цандера по озарённым анфиладам и заботливо приоткрыл перед ним дверь. Цандер шагнул и оказался в тёмной комнате. Горела одинокая свеча, и вокруг стола сидели четверо, две дамы и два кавалера. Руки всех четверых лежали на бешено вертящемся блюдце, и одна из женщин произносила нараспев по-французски:

— Дух Публия Нигидия Фибула, ответь…

Цандер узнал всех четверых — хозяина дома гофмаршала Лёвенвольда, австрийского посла Ботта д’Адорно, княгиню Натали Лопухину и вдову Ягужинскую, кажется, звали её Варварою. Спириты… Позорище! И это — взрослые люди, интриганы, политики!..

Лёвенвольд разглядел вошедшего, убрал руки от блюдца, и посудина со стуком шлёпнулась на стол.

— Господа, я вынужден вас оставить, — проговорил он и поспешно вышел из комнаты, увлекая за собою и Цандера.

Плаксин много раз предостерегал себя от хулиганских реплик, но тут не утерпел, выступил:

— Ваше сиятельство, дух Публия вам не явится, он только по-латыни понимает, а по-французски — ни-ни.

— Дуры, — равнодушно пожал плечами гофмаршал. — И спиритизм — фу, а что поделаешь — служба.

Австрийский посол выплачивал хорошие суммы господам Лёвенвольду и Остерману за поддержание проавстрийской политики и, видимо, в благодарность требовал вот так себя развлекать.

Гофмаршал вошёл в кабинет — верхняя люстра была погашена, но в настенных шандалах горели свечи.

«Расточительно живёт, — подумал Цандер, — ночь, а у него весь дом сияет».

Лёвенвольд уселся в кресло, закинул ногу на ногу и кивнул Цандеру на другое.

— Садись, — и насмешливо добавил, — коллега.

Цандеру весело сделалось от этого «коллеги». Всегда надменный и церемонный, Лёвенвольд обычно таких, как Плаксин, не видел в упор. И Цандера вновь позабавил стремительный хамелеонов перелив — из надутой цацы в доброжелательного внимательного человека.

— Благодарю, ваше сиятельство!

Цандер присел на краешек кресла и выжидательно уставился на гофмаршала.

— Спириты, явились в ночи на мою голову, — вздохнул Лёвенвольд и тоже в упор уставился на Цандера, подперев голову рукой. Цандер отвёл глаза. — Приступим, что ли. Ты ведь знаешь, кто я?

Цандер прикусил язык и лишь кивнул.

— Твой патрон зовёт меня марионеткой вице-канцлера, но это не совсем верно. Мы с вице-канцлером anges d’équilibre, ангелы равновесия, и время от времени мы не позволяем его светлости вырастить очередного огнедышащего монстра, который разнесёт к чертям политическое устройство. Чаши весов должны располагаться ровно. Ты, наверное, знаешь, я не враг твоему патрону. Впрочем, ты же приезжал ко мне тогда в Петербург, с письмом от Эрика, — выдохнул гофмаршал и продолжил. — Я хотел бы получать копию твоего доклада, который ты подаёшь патрону по утрам. И буду платить тебе за свое любопытство — вдвое от того, что ты получаешь сейчас от Эрика. Я знаю, Эрик жадный, и ты с ним по любви, а не из-за денег…