Книга Саломея, страница 87 – Елена Ермолович

— Для чего?

— Тофану ссыпать, — просто отвечает Цандер. — Посол алхимик, у него от всего антидоты есть, да только от собственного яда — нету. — И, читая немой вопрос, сразу: — А свой перстенёк он не снимает, и проверяет ежедневно, видно, желает пану Чарторижскому в буайбес сыпануть.

— Разве вы не его слуга? — спрашивает доктор спокойно, глядя в сторону, ещё не веря, что недавняя его молитва — услышана.

— Я слуга господ фон Бюрен. Был, есть и буду. Более ничей. Господин фон Бюрен в тридцатом году изволил выкупить меня из тюрьмы, — тихо, почти беззвучно, чеканит Плаксин. — Мой хозяин всего лишь на время одолжил послу шпиона, читающего по губам.

— И велел шпиону соблюсти в Варшаве свои интересы?

— Т-с-с, — улыбается Цандер, — так бывает, отравители и травятся чаще всего именно собственным ядом. Растяпы… Говорят, и отец, и дядька нашего посла умерли именно от своей же отравы.

Ангел, бледный и золотой, глядит на них обоих с высоты, смеясь. В петушиных крылах его отражается радуга витражей. Молитва услышана. Я всё вижу, и я всё знаю, Яси.

— Я ведь выручил вас, доктор Ван Геделе? — спрашивает Цандер, вставая со скамьи. — Да? Скажите же мне спасибо.

— Спасибо. Завтра я принесу вам перстень.

Шпион уходит, по коридору между скамеек, исчезая в солнечном столбе разноцветных, витражами окрашенных пылинок. Слуга господ фон Бюрен.

«Спасибо, Цандер, — повторяет доктор про себя. — Я принесу тебе перстень».

— Вот, значит, как…

Рене Лёвенвольд поднёс руку к лицу, стереть слезу, и отчего-то слеза окрасилась алой кровью. Камень на пальце отозвался багряным бликом. Яков пригляделся — пока он говорил, его визави в кровь расцарапал то ли ладони, то ли подушечки пальцев, и шёлковый подлокотник его был в крови, и рукав, и кисти халата.

— Значит, ни ты, ни Цандер, — тихо проговорил граф Рене. — Эрик фон Бюрен.

Доктор смотрел на него, очень внимательно — как он старается держать лицо и улыбаться, и его фарфоровая маска, рассыпаясь, теряется, а из-под неё проступает то, что есть, несчастная растерянная физиономия, давно не юная и не столь уж красивая.

— А ты простил жену, Яси? — спросил Рене, отыскав, наконец, платок и старательно размазывая по лицу кровь и слёзы.

— Она умерла. Ваше сиятельство совсем её не помнит?

— Отчего же? Моя бывшая прима, божественное меццо. Право, жаль. А дочка, та, что осталась — это которая?

— А вот не скажу, извольте угадывать, — почти грубо ответил Яков.

Лёвенвольд, впрочем, его грубости не заметил, он грациозно потянулся, спрятал платок в карман. Маска его скоро вернулась на место, пусть и в разводах подсохшей крови.

— Мне пора отправляться спать, мой Яси, — сказал он с ленивой негой в голосе. — Спасибо тебе за рассказ. Я, как и прежде, не приглашаю тебя с собой в спальню. Или — ты бы согласился? Утешить того, кого ты только что так ранил?

— Вы изволите шутить, ваше сиятельство, — холодно отозвался Ван Геделе, вставая из кресла. — Разрешите мне откланяться.

Рене Лёвенвольд взял из кармана крошечную китайскую табакерку, синюю с перламутром и с золотыми звёздами, как небеса на старинных часословах. Дважды вдохнул табак, прикрыл глаза и севшим голосом крикнул в коридор:

— Кейтель, проводи!

Вот у него глаза были именно красновато-карие, с огнём на дне, но Рене Лёвенвольд — это была совсем другая опера. Балы, гризетки, геральдические деревья, дипломатические хлопоты. Не то.