Книга Саломея, страница 148 – Елена Ермолович

«Ему идёт дорожное. Только почему он в дорожном?»

Он вошёл в покои мягким хищничьим шагом. Сегодня — без парика, почти без краски, зачёсанные назад волосы зеркально бликовали в свете шандалов. Анна смотрела из кресел, как он приближается, как всегда, как на картину. На свой прекрасный, бесценный трофей.

— Что у тебя? Что за бумага?

Но, прежде, чем отдать, он встал на колени, не стыдясь глазеющих лакеев, и поцеловал её руки, палец за пальцем, медленно их перебирая, он всегда всё продумывал, актёр. И потом лишь подал бумагу.

Анна развернула лист, пробежала глазами, нахмурилась.

— Да ты рехнулся, Яган. Куда ещё один — смертный? Мне до сих пор Долгоруких никак не простят, а ты и Волынского собрался казнить? Яган?

Анна поглядела на него, сверху вниз, и он обнял её колени, и глянул изнизу, моляще, совсем как их выжла Медорка.

— Пожалуйста, муттер. Или он — или я.

— Да что с тобою? Ты ведь прежде любил его… Ну, ляпнул дурак сгоряча — неужто сразу за то голову с плеч? Меня за второй приговор с говном сожрут, за такую жестокость, и послы, и дворяне наши. Я не Ришелье, чтоб по любимцу в год казнить! — Хозяйка криво усмехнулась, погладила его волосы — блестящие, как вороново крыло, игрушка, в которую не устаёшь играть. — Я не хочу, Яган.

— Артемий желает погубить меня, — проговорил герцог тихо, с поставленной хрипотцой в голосе. — И он может меня погубить. Пока он жив, я в руках его. Или он — или я. Муттер…

— Да что за тайны у вас?

— Вы правда желаете знать?

Нет, она не желала. Воришка, греховодник, тайный пакостник. У прекрасной игрушки было гнилое, зловонное нутро, чёрная труха. Он был таким всегда, ещё с Митавы, и она любила его таким, и она купила его таким. Купила красивую куклу с отрепетированными изящными манерами — и совсем не желала знать, каков он настоящий.

— Ну, скажет Волынский Ушакову на допросе, что ты у нас вор — чай не помрёшь?

Герцог поднялся с колен, высокий, стремительный. Локоны упруго ударили по колючему кружеву.

— Матушка, позвольте покорному рабу вашему отбыть в родовые земли. Примите мою отставку. Я уезжаю — в Митаву, в моё Курляндское герцогство. Прощайте…

Он поклонился — порывисто, истерически и красиво, и Анна зло рассмеялась.

— Сам знаешь, тебя на первом же кордоне, в этом твоём пурпурном дорожном, и остановят. И сразу — в крепость. От меня — разве что вперёд ногами.

— Я знаю, — поклонился он ещё раз, издевательски, — вы сами выбрали, матушка. Или он — или я. Мне и так и так — в крепость. Хоть полверсты пробегу без ошейника. Хоть полчаса буду верить, что свободен…

Герцог повернулся и пошёл прочь, медленно, зная наверняка, что его окликнут.

— Яган!

Он оглянулся — в этом, тысячу раз отрепетированном полуобороте — невероятно прекрасный. И он всё-таки чуть-чуть подчеркнул белилами скулы и горбинку носа, дурачок, актёр…

— Подай перо, я подпишу, — Анна развернула лист, пробежала глазами ещё раз. — И говно же ты, Яган. Убийца. Саломея библейская.

— Отчего Саломея? — лукаво переспросил герцог. Он уже вернулся, и раскрыл чернильницу, обмакнул в неё перо, и подал с полупоклоном. — Отчего же?

— Да она так же, дура, плясала, чтоб за свой спектакль голову на блюде получить.

Доктора Ван Геделе вызвали в крепость запиской — даже не Хрущов, сам папа нуар. Поутру, до зари, примчались сани и по подтаявшему снегу увезли на службу. Мост через Неву уже хлюпал весенней водой, и ледяной дворец на реке растаял почти что в кашу, не различить было, где там врата, а где крыша.