Книга Саломея, страница 101 – Елена Ермолович

— Я знаю. Нищие, и себе на уме.

— Тот мой картёжный противник постарше был меня, мне двадцать лет, ему за тридцать. Пел, как птица сирин, чтоб я сел с ним играть. А дальше ты понял. Продул я шулеру сему и содержание годовое, и долю в имении. Под расписку. Он уже тогда ловко эти расписки сочинял, о переводе авуаров. Такие же стопкой лежат в папке у Прокопова — красивые, разумные, аккуратные, комар носа не подточит.

— Неужели… — не поверил Ван Геделе. — Да не может быть! Ты знал герцога в Пруссии?

— Только тогда его звали куда как проще, всего лишь Иоганн фон Бюрен. А девчонки звали его Эрик, вернее, месье Эрик, он врал всем, что француз, но, конечно, никто ему не верил.

— И с тех пор ты его и ненавидишь? — догадался доктор.

— Вот и нет. После той истории я бросил учиться, запил, опять играл, убил человека на дуэли. Но винить в своих бедах прусского шулера — да уволь. Сам я был изрядно хорош. После дуэли я сбежал в Петербург, узнал, что папенька мой помер и всё наследство он сгоряча оставил брату. Я побывал и матросом, и даже кулачным бойцом, прежде чем папа нуар взял меня в каты. Вернее, сперва, конечно, только лишь в помощники. Я узнал про тюремный тотализатор и из озорства поставил на нумер один. Но это было в тридцатом. Нумером один был Ванечка Долгорукой. А мой Эрик Бюрен был тогда ещё никто и ничто. Ставка моя сыграла, и я ставлю и ставлю с тех пор на нумер один — просто из постоянства.

— Ты его ненавидишь, — мягко возразил Ван Геделе, — это заметно. У тебя даже лицо дёргается, когда ты о нём говоришь.

— То старая история. И совсем уже не про то.

— Расскажи.

— Прежде, до Артемия Волынского, у Бирона, тогда ещё графа Бюрена, был другой любимец. Самый первый, и самый, наверное, для него дорогой. Двор только переехал к нам из Москвы, и мне интересно было, я за всем следил, во всё вникал. И на допросах от своих жертвочек обо всех придворных, конечно, наслушался. И про этого Маслова — тоже. Знаешь, это был совсем другой человек, ничуть не похожий на нынешнего Волынского. Ни игры, ни эпатажа. Маслов был не из дворян, из разночинцев, из подьячих, и своим умом дослужился до обер-прокурора. Без всяких шашней, какие порой у любимцев бывают с патронами. Я видал его потом — тощий, как циркуль, лицо как у воробушка, куда там шашни. Но умный. Очень умный, на что мне люб Артемий Петрович, но нет — Маслов был умнее. За границей учился, экономические теории знал. Мои жертвы, что мне про него рассказывали, врали даже, что Маслов умнее самого Остермана, но то, конечно, навряд ли. Обер-прокурор — это аудитор, и Бирон позволял своему протеже и проверять приговоры Сената, и отменять их, и докладывать обо всём лично царице. Маслов был его оружием, продолжением направляющей руки, он делал то, что сам Бирон делать боялся, или не умел. Но ему очень это делать хотелось. И обер-прокурор стал остриём его шпаги. Маслов хотел ограничить самоуправство помещиков над крестьянами, как это сделано в Силезии — никаких побоев, только штрафы. Он сам был из бедных, и знал, как бедные живут, и не боялся говорить вслух любую правду — и говорил, он рассказал царице о тогдашнем страшном голоде в Смоленске, и она даже плакала. И велела навести порядок в Смоленске. Все смоленские помещики тогда возненавидели — и Маслова, и его патрона. Я подумал ещё — не так уж плох мой Эрик Бюрен, если он покровительствует столь славному человеку.