Книга Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы, страница 54 – Виолетта Вейл

— Камни сюда. Быстро.

Подросток у кровати глядел на меня с такой слепой надеждой, что внутри кольнуло.

Вот что меня держало здесь на ногах.

Не письма.

Не признания.

Не поздние прозрения дракона.

Вот это.

Дом, который слушался меня.

Люди, которые ждали, что я сделаю хоть что-то.

Жизнь, которая здесь зависела не от красивых слов, а от вовремя поданного настоя.

Через полчаса стало ясно: женщина вытянется. Не сразу. Но вытянется.

Когда я наконец выпрямилась, Рейнар все еще был у двери.

Я подошла к умывальнику, смыла с рук настой и услышала за спиной:

— Ты сильнее, чем я думал.

Я не обернулась.

— А я слабее, чем вы воображали. Просто здесь у меня нет роскоши падать.

Тишина.

Потом его голос, уже ближе:

— Мне жаль.

На этих словах я все-таки закрыла глаза.

Вот оно.

Самое простое.

Самое нужное.

Самое опоздавшее.

Мне жаль.

Не “так вышло”.

Не “ты неправильно поняла”.

Не “я хотел как лучше”.

Мне жаль.

И почему-то именно теперь, когда я так долго этого ждала и уже почти разучилась ждать вовсе, в груди не стало легче.

Только больнее.

Потому что за этим “мне жаль” стояли все годы, которые уже нельзя было прожить заново.

Я медленно повернулась.

— Мне тоже, Рейнар.

Он смотрел на меня молча.

И в этот миг я ясно увидела: это признание ранит его не меньше, чем меня.

Только вот никому из нас от этого не было легче.

Потому что горькое признание — это не мост назад.

Это всего лишь правда, сказанная на том берегу, куда вы уже пришли слишком разными людьми.

После разговора в приемной палате я не дала себе ни минуты на то, чтобы остаться с этими словами наедине.

Это было бы опасно.

Слишком легко — после позднего “мне жаль” — остановиться, прислониться к стене, закрыть глаза и позволить сердцу снова начать вспоминать то, что оно когда-то умело ждать.

Нельзя.

Лечебница, как всегда, спасла меня от этой слабости.

К вечеру в правом крыле пришлось срочно переселять еще одну койку из-за сырого пятна под потолком. На кухне Веда подняла бунт из-за нехватки жира для бульонов. Освин, бледный как бумага, нашел в счетах еще два подозрительных проводных листа. А женщина из дальнего поселка, та самая, что едва не задыхалась на руках у сына, начала приходить в себя и сразу попыталась встать, будто дома ее ждали не болезнь и страх, а гора несделанной работы.

— Лежать, — сказала я, прижимая ее плечо обратно к подушке.

— Мне нельзя…

— Вам сейчас многое нельзя. И первое — спорить со мной.

Она замолчала.

Потом только прошептала:

— Я думала, не довезут.

— Теперь думайте, как будете слушаться, когда я скажу пить отвар.

Уголок ее губ дрогнул.

Чуть-чуть.

Хватило.

Когда человек, едва не задохнувшийся несколько часов назад, находит силы почти улыбнуться, значит, его уже можно вытянуть дальше.

К ночи я устала так, что движения стали точнее, чем мысли. Так часто бывает после тяжелых суток: тело продолжает делать все правильно само, а разум будто отступает на шаг и наблюдает со стороны.

И именно в таком состоянии я заметила странное.

Люди начали смотреть на меня иначе.

Не только как на хозяйку, которая считает дрова, переставляет койки и велит, кто где должен лежать. В этом взгляде появилось что-то глубже. Доверие, которое уже не надо было вытаскивать по кусочку. Оно еще не стало полным — север не раздает его быстро, — но уже укоренилось.