Книга Эльф для цветочницы, страница 34 – Элейн Торн

Рози сглотнула ком в горле. Никто никогда не называл её сильной. Она сама не считала себя такой. Но сейчас, глядя в его светлые глаза, она почти поверила.

— Если он вернётся, — продолжил Калеб, и его голос стал чуть твёрже, — я буду здесь. Если те двое вернутся — я тоже буду здесь. Это не угроза им. Это обещание вам.

Она не нашлась, что ответить. Просто сидела и смотрела на него, чувствуя, как что-то внутри — старое, омертвевшее, покрытое коркой льда — даёт крошечную трещину. И сквозь эту трещину пробивается что-то тёплое. Живое.

Моррис вспрыгнул на стол и требовательно мяукнул. Рози вздрогнула, потом рассмеялась — нервно, с надрывом, но всё же рассмеялась. Калеб чуть приподнял уголки губ — почти улыбка.

— Поздно уже, — сказала она, поднимаясь. — Спасибо. За... всё.

Он кивнул и тоже встал.

Они разошлись по комнатам. Рози поднялась наверх, закрыла дверь, но сегодня снова не стала подпирать её сундуком. Просто легла в кровать и уставилась в потолок.

Трещины были на месте. Она знала их наизусть — каждую, до единой. Но сегодня, глядя на них, она думала не о Джеймсе. Она думала о светлых глазах в дверном проёме. О тихом голосе, сказавшем «это не ваша вина». О секаторе в жилистой руке — оружие, которое не понадобилось, потому что достаточно было просто быть.

И впервые за долгие годы Рози уснула, не боясь того, что принесёт завтрашний день.

Калеб лежал на спине, глядя в тёмный потолок, и слушал, как за окном шелестит жасмин. В комнате пахло сушёными травами и старой древесиной — запахи, которые за эти дни стали почти родными. Почти.

Сон не шёл.

Он прокручивал в голове сегодняшний вечер снова и снова, как заезженную пластинку. Вход в лавку. Двое мужчин. Её лицо — белое, перекошенное страхом, с расширенными зрачками. И рука этого напыщенного ублюдка на её плече.

Калеб сжал кулаки под одеялом. Пальцы всё ещё помнили рукоять секатора — холодный металл, удобно лёгшее в ладонь. Он не планировал вмешиваться. Он работал в саду, когда услышал голоса. Сначала не придал значения — покупатели, обычное дело. Но потом что-то изменилось. Тон. Интонация. Та особенная, скользкая вибрация в голосе мужчины, которую Калеб узнал бы из тысячи. Так говорят те, кто считает, что им всё позволено. Так говорил его бывший хозяин. Так говорили богатые матроны, приходившие к нему после боёв.

Так говорят шакалы, уверенные в своей безнаказанности.

Он вошёл в лавку, не думая. Тело среагировало раньше разума — старая, отточенная годами привычка: оценить угрозу, занять позицию, быть готовым. Секатор в руке — случайность. Или нет? Может быть, какая-то часть его сознания нарочно не выпустила инструмент, понимая, что с пустыми руками он чувствует себя голым.

Гарет. Бран. Он запомнил имена. Запомнил лица — первое, красивое и жестокое, второе, хитрое и трусливое. Он видел таких сотнями. На арене, в толпе зрителей, среди работорговцев. Мужчины, которые считают, что женщины им что-то должны. Что красивые слова и дорогие подарки — это плата за право обладать. А если женщина отказывается, они злятся. Сначала — сладкие речи, потом — намёки, потом — руки.

Гарет прошёл этот путь до конца. Схватил её. Притянул к себе.

Калеб помнил, как внутри него что-то щёлкнуло. Холодное, спокойное, смертоносное. То, что просыпалось на арене за мгновение до того, как он убивал. Он не испытывал ярости — ярость была роскошью, которую он не мог себе позволить. Ярость затуманивает разум, замедляет движения, заставляет ошибаться. Вместо неё пришёл лёд. Чистый, прозрачный, абсолютный.