Книга Училка для бандита, страница 8 – Мила Дали

— Ну… например, вопрос о праве сильной личности. Теория Раскольникова о том, что есть люди «обыкновенные», материал, так сказать, и люди «необыкновенные», которые имеют право… преступать закон, если это необходимо для достижения великой цели.

Он несколько секунд молчит, его взгляд становится жестким, почти непроницаемым.

— А вы, Анна Викторовна, как считаете? Существуют такие… «необыкновенные» люди? Которым дозволено больше, чем остальным серым мышкам?

Вопрос с явным подвохом. Я это чувствую каждой клеточкой тела. Он не просто спрашивает о книге. Он спрашивает обо мне. О моем отношении к нему, к таким, как он.

— Я думаю, — осторожно подбираю слова, стараясь не смотреть ему прямо в глаза слишком долго, потому что его взгляд гипнотизирует, лишает воли, — что перед законом все должны быть равны. И перед Богом тоже, если уж на то пошло. А теории, оправдывающие насилие и преступления, какими бы красивыми словами они ни были прикрыты, это самообман. Путь в никуда.

Я сама удивляюсь собственной смелости. Последние слова звучат даже с каким-то вызовом.

Дамир Анзорович усмехается, но на этот раз горько.

— Закон, Анна Викторовна… Забавная штука. Дышло. Куда повернул, туда и вышло. Особенно — если есть, чем это дышло хорошенько смазать. Или если ты сам и есть этот закон.

Его рука лежит на столе, всего в нескольких сантиметрах от моей, стиснувшей край книги. Я вижу, как напрягаются мышцы на его предплечье, когда он медленно сжимает пальцы в кулак. Татуировки, кажется, извиваются на его коже, словно живые змеи. Меня вдруг обдает жаром, щеки вспыхивают. Я отвожу взгляд.

— Но есть еще и совесть, Дамир Анзорович, — выпаливаю, сама не понимая, откуда во мне эта внезапная отвага.

Наверное, от отчаяния. Или от того, что я слишком много думаю о Раскольникове и его терзаниях.

Дамир Анзорович чуть приподнимает бровь, и в его темных глазах на мгновение вспыхивает какой-то непонятный огонек. Удивление?

— Совесть? Вы и в неё тоже верите? Как в душу, в Бога и в Деда Мороза?

— Да. Верю.

Он долго молчит, не сводя с меня своего пронзительного изучающего взгляда. Мне кажется, я слышу, как гулко и часто стучит мое собственное сердце в оглушающей тишине этого маленького кабинета.

Потом Цербер неожиданно легко, почти по-мальчишески улыбается. Это не холодная, циничная усмешка, а что-то… почти теплое? На одно короткое мгновение его лицо неуловимо меняется, жесткие черты смягчаются, и он выглядит моложе своих лет.

— Вы удивительная женщина, Анна Викторовна. Удивительно наивная — как ребенок, только что научившийся читать по слогам. Но с каким-то несгибаемым стальным стержнем внутри. Парадокс…

От его слов, от этой неожиданной смены тона у меня на мгновение перехватывает дыхание.

Он поднимается со стула, прохаживается по маленькому кабинету, заложив руки за спину. Подходит к окну, смотрит на унылый тюремный двор.

— …Знаете, иногда, сидя в этой серости и безысходности, начинаешь по-настоящему ценить простые обыденные вещи. Искренность, например. Её здесь днем с огнем не сыщешь. Все лгут, притворяются, пытаются урвать свой кусок. А вы… вы как будто с другой планеты. — Он резко поворачивается, и его взгляд снова становится жестким. — Урок окончен на сегодня, Анна Викторовна? Или вы еще хотите поговорить о терзаниях совести Родиона Романовича?