Книга Училка для бандита, страница 5 – Мила Дали

— Анна Викторовна, я полагаю?

Голос низкий, глубокий, с едва уловимой, но будоражащей хрипотцой. От этого голоса у меня по спине пробегают колючие мурашки. Невольно ежусь.

— Да. Здравствуйте, Дамир Анзорович.

Стараюсь, чтобы голос не дрожал, чтобы звучал уверенно, по-деловому. Получается из рук вон плохо. Голос предательски срывается на последнем слове.

Он усмехается. Одними уголками губ. Эта усмешка не касается его глаз — они остаются холодными, внимательными и чуть насмешливыми.

— Ну что ж, учительница, — он медленно обходит стол и садится напротив меня. Так близко, что я чувствую легкий запах его тела — терпкий, мужской, с нотками табака. — Чему такому важному и полезному мы будем сегодня с вами учиться? Высокой поэзии, способной растопить лед в сердце закоренелого преступника? Или, может, вы принесли с собой учебник по морали и нравственности для начинающих?

В его голосе сквозит откровенная издевка.

Я сглатываю подступивший к горлу мешающий дышать ком.

— Мы… мы можем начать с русской классики, Дамир Анзорович. С творчества Александра Сергеевича Пушкина, например. Его лирика… она затрагивает вечные темы любви, чести, свободы… — говорю почти шепотом, и краска заливает мои щеки.

— Пу-ушки-ин… — растягивает Дамир Анзорович, и мне кажется, что он вот-вот расхохочется мне в лицо. — Великий и неповторимый. Ну, давайте вашего Пушкина. Удивите меня, Анна Викторовна. Попробуйте. Может, и вправду во мне проснется тяга к прекрасному.

Открываю томик стихов. Руки предательски дрожат, страницы шелестят громко в напряженной тишине.

Этот человек пугает меня. Пугает до дрожи в коленках, до холодного пота на спине. И, необъяснимо, постыдным образом притягивает. Это опасно. Очень-очень опасно. Я должна помнить, зачем я здесь. Только ради Лизы. Только ради денег на её лечение.

Цербер

Учителка. Анна Викторовна. Хрупкая, тонкая, как фарфоровая статуэтка, которую боишься сломать неосторожным движением. Волосы цвета спелой пшеницы собраны в строгий, но немного растрепавшийся на затылке пучок. Большие серые глаза, подернутые легкой дымкой испуга, как у пойманного олененка, смотрят на меня настороженно, но с каким-то упрямым, несломленным огоньком.

Когда она доставала из своей старомодной сумки книгу, я заметил, как дрожат ее тонкие длинные пальцы. Изящные, аристократические, с аккуратно коротко остриженными ногтями без малейшего следа лака.

На безымянном пальце правой руки — простое тоненькое серебряное колечко. Подарок мамы или бабушки? Вряд ли обручальное. Да и взгляд у нее… не замужней женщины. Скорее испуганной девчонки, впервые попавшей в клетку с тигром.

Она начала что-то лепетать своим тихим, немного срывающимся от волнения голосом про этого кудрявого Пушкина, про какие-то там «высокие чувства» и «нравственные искания».

Я почти не слушал сами слова — это школьный бред. Я смотрел на неё, когда она произносила высокопарные книжные фразы, на её губы — чуть припухлые, нежно-розовые, не тронутые помадой.

На то, как она то и дело нервно поправляет очки в тонкой металлической оправе, которые ей и не нужны вовсе — они так, для солидности, для придания себе веса. На легкий, нежный румянец, который проступил на ее бледных щеках, когда она поймала мой откровенный изучающий взгляд. Она покраснела.