Книга Цветы барбариса, страница 84 – Стелла Майорова

Ушел прошлой зимой вдруг. И зима, сука, так и не закончилась больше. Тянется, морозя кости. Мне и матери.

Сгреб слой снега с лавки. Сел. Холодная, задница заныла. Открутил крышку на бутылке и хлебнул. Щедро так заглотнул. Глотку опалило. Пошло по пищеводу, обожгло желудок. И хорошо. Пусть хоть что-то болит, кроме груди.

— Я, бать, облажался. По полной.

Глянул в небо. Снег падал лениво, пушисто.

На ресницах таял. На душе — нет.

— Все проебал.

Сжал кулаки. Щеки стянуло от мороза и злости. Втер водку в губы и продолжил:

— Наворотил дел. Со мной покончено, — ухмыльнулся жалко. — Нет такого шуфеля, чтобы мое дерьмо разгрести, бать. Пока хотел как правильно, угробил столько жизней, выходит. В голове одно, в сердце другое. Все время путаюсь. А когда надо быть сильным, сливаюсь.

Могила молчала. Только ветер выл.

— Сына твой — трус, выходит, хорошо, что не увидишь уже, — еще глоток.

Сердце поднывало. Пульс стал ленивый.

— Ты злился на мамку, что пилила. Что орала, бесился. Батя, хуже, когда они замолкают, — я присосался к стеклянному горлу. В голове только ее глаза. Те, последние.

Пустые. Отравленные.

Я их не переживу, пап.

Не смогу забыть.

Я закрыл глаза. Прижал ладонь к лицу. Хотел бы заплакать, да не смог.

— Я бы лучше сдох.

Выдох.

— Правда.

Снег все шел. Бутылка опустела. Руки задрожали.

— Бать, мне б так не помешало твое «не сцы, Ромчик, проходит и такое». Пусть пройдет, бать, пусть, блядь, пройдет… — уронил голову на руки.

Молчал и морозил зад.

— Прости меня.

Я не знал, кому. Отцу? Варе? Яне? Себе?

И небо молчало. Надгробие тоже.

А я сидел. Смотрел на снег. Он падал на ладони и не таял. Я как труп, окоченел.

И впервые в жизни не знал, куда идти дальше.

Варя

Я выдала капитану слезливую историю о попытке покончить с собой одной взбалмошной девицы, где Рома и Яна — благородные спасители. Этого хватило, чтобы снять все подозрения. В своем изысканном вранье я всегда была неподражаема.

Его даже не смутило, что я расхаживала по дому «друга» в его футболке с голой задницей. Это уже лирика, правда?

В свое оправдание скажу: сдохнуть сегодня разок хотелось, тут я не соврала.

Дверь скрипнула и приоткрылась. Я по инерции повернула голову на звук, но никого не увидела. Протяжный скрип.

Я отвернулась от синего платья, проплывшего вглубь палаты.

— Вон пошла, — я села на постели: не собираюсь снова лежать перед ней как сломанная кукла. Свесила ноги и схватила рукой костыль у тумбочки. И вот я уже стояла на своих двух напротив нее. Вскинула подбородок. Она же не поднимала глаз. — Яблоки не принесла что ли? Ну ты даешь, подруга. Нехорошо к больным без гостинцев ходить.

Девка стояла и таращилась на свои сапоги.

— Если начнешь просить прощения, клянусь, размозжу тебе голову, — я стиснула костыль.

— Я без него не смогу, — тихо пролепетала она себе под нос, — а ты сможешь.

— Понеслась, — я вздохнула и сильнее сжала пальцы. — Он и так твой с потрохами, чего от меня хочешь? — я выплевывала слова. Как же больно, черт возьми. Она смотрела в пол и медленно качала головой. — Он тебя выбрал, — я бросила в нее, словно словами хотела разбить ей голову.

— Это не так.

— Не так, ты права. Он никогда и не выбирал.

Я вонзала в себя свои же слова, как штык-ножи. Чтобы неповадно было. Чтобы больше не быть наивной тупой дурой. Не доверять. Никогда. Никому!