Книга Цветы барбариса, страница 19 – Стелла Майорова

Как будто внутри все поменяло форму. Стало не моим.

Каждое движение отзывалось глухим ноющим эхом, в ребрах, в боку, в плечах.

Особенно трудно было дышать глубоко. Легкие будто сдавливало изнутри.

Кожа — вся — болела. Даже там, где не было синяков. Саднила. Жглась. Отвратительно.

Будто она натянута слишком туго, одно шевеление — и лопнет.

Но хуже всего пустота внутри. Не холодная и немая, а горячая и пульсирующая. Густая, липкая, растекающаяся где-то между животом и горлом.

Я помнила, где я. И чей это дом. Я помнила омерзительное чувство унижения, с которым переступила порог мастерской. Сильное. Настолько, что перебивало боль в теле. Я притащила ему свое отчаяние и безысходность. Принесла свои раны и свою боль. Он вышел ко мне, и я поняла, что, наконец, дошла. Мысленно я упала ему под ноги на холодный бетон.

И он подхватил.

Горячие черные глаза были полны участия. Мне было нужно только это. Мне его одного хватило, чтобы не сдохнуть. Ну и его теплых рук.

Я помнила, как они пахли.

Живым, честным, настоящим. Теплым железом, немного бензином. Терпкой горечью. Еще сухим и пыльным.

Возможно, я романтизировала. Спишем на вероятное сотрясение мозга.

Я была в чужом доме, в чужой постели. Без денег, телефона, документов, одежды. Что еще мне оставалось?

Вот так драматургия.

Но горькая правда была такова: моя прежняя жизнь закончилась в том сугробе у особняка Ермолаева.

Я не хотела шевелиться. Осталась лежать не открывая глаз. Только вдыхала запах его дома. Пахло Ромой. Его футболкой. Его кожей. Его руками. Он тоже был в этой постели, я помнила.

И еще пахло теплом. Запах, который не вдыхается, но чувствуется. Его тепло осталось со мной. Тепло, которое не спешило выветриться.

Да, Рома теплый. Смотрит тепло, тепло касается, тепло смеется. Боже, а я так замерзла.

Я лежала и дышала этим теплом.

Словно боялась, что если встану — исчезнет.

Я хотела, чтобы его запах остался со мной. В волосах, на коже, под ногтями.

А больше у меня и не было ничего.

Я распахнула глаза. На улице уже стемнело. Я проспала целый день. У него удобный диван и тяжелое одеяло. Перьевое, какое было у моей бабушки. В ее доме я спала лучше всего.

Я присела и увидела его записку. Улыбнулась и почувствовала, как заныли ссадины на лице. Хотелось умыться, но боялась увидеть себя в зеркале. Я не хотела смотреть на себя. Не хотела касаться. Хотела вывернуть себя наизнанку и отмыться.

Этой ночью он видел меня такой, какой я сама не хотела бы себя видеть. Ну, я ничего не потеряла: он и в лучшие дни меня не хотел. А такая картина не вызовет ничего кроме отвращения. Я нервно улыбнулась: захотелось сделать себе больно. Ссадина на подбородке тут же подыграла.

Вдруг открылась дверь. Я не без труда поднялась и вышла ему навстречу. Он стянул обувь и, вскинув голову, встретился со мной глазами. Черные. Горячие. Меня пробрало до костей от одного его взгляда. Я даже не поняла толком, что почувствовала. Какое-то колючее электричество под саднящей кожей.

Он смотрел на меня прямо и глубоко, сжимая в руках пакет. Его взгляд… возбуждал. Как глупо. Я поежилась, вспомнив, как жалко выгляжу сейчас со всеми синяками и в его домашней одежде. Опустила лицо как можно ниже.

— Привет, — после его голоса зашуршал пакет. — Ты как тут? — он несмело приблизился.